Твоя жизнь - моя сила

      В коридорах ханского дворца в Сарае-Берке темно и душно, летняя ночь окутала разноязыкую столицу Золотой Орды. Окутала, но не принесла долгожданной прохлады, не дала толком осесть пыли, что весь день поднимали тысячи ног и сотни колес, не погрузила в блаженную дремоту. Отдаленный гул дворцовой жизни проникал сквозь все стены, переходы и дворики даже сюда, куда вход был заказан и для верховного хана.       Иван вздрогнул, на миг остановился перевести дух и невольно попытался слиться с колонной. Хорошо, что сюда людей пускают только под строгим надзором Алтан-хана в утреннее время, он, наверное, сгорел бы со стыда на месте, встреться с кем в нынешнем своем виде. Даже с какими местными прислужниками или стражами, что уж говорить о собственном посольстве с князем во главе. Сглотнув и утерев взмокший от жары и быстрого шага лоб, Иван снова чуть ли не бегом пустился в свои покои, придерживая тяжелые многорядные мониста, бьющие по груди.       Добежал, захлопнул дверь со всей силы и замер, слепо глядя, как едва-едва проникает в маленькие резные окошки под самым потолком лунный свет. Серебряные монетки монист неприятно липли к мокрой коже. Это ощущение вывело Ивана из оцепенения, он с ненавистью содрал украшение, швырнул, наподдал носком расшитой туфли, отправляя в дальний угол, кинул туда же браслеты, а накидку из легкой струящейся ткани хотел просто разорвать, но вовремя остановился. В памяти всплыл наказ князя – да не только этого, и до него были, - Орде не перечить, ордынскими подарками не разбрасываться. Подарки дорогие, иногда даже очень, а в казне лишним ничего не будет.       Глубоко вдохнув, он отправился собирать раскиданное серебро, увязывая и его, и остальную одежду в простой куль. Когда-то давно, когда он только начинал ездить со своими людьми на поклон в Сарай, эти подарки его удивляли, и смущали, и нравились – чудные, яркие наряды, богатые ткани. А что Орда просил надевать и перед ним ходить, с ним ужинать – так и пусть его. Тогда Ивану бы и в голову не пришло их по полу разбрасывать, тогда он с радостью вез их домой и хвастался старшему брату, господину Великому Новгороду. А тот поначалу молчал и посмеивался, а потом взял да и объяснил, да еще на примерах товаров своих купцов показал, что вся одежда эта, все серебро и золото – женское и только. Орда его, Ивана, как девку разгульную и богатую одевал, а сам и радовался, бесовское отродье. Новгород еще шутил, мол и трогал поди, как девку, и под себя клал. Иван тогда разозлился сильно, на старшего брата крепко обидевшись и устроивши с ним драку. Но ездить с посольствами было все так же необходимо, а Алтан иногда и сам наведывался, и теперь это было еще более мучительно. Он свои срамные подарки возить не перестал, пусть и ничего такого не делал, что Новгород расписывал. Но – все равно было стыдно и унизительно, Иван спорил, пытался сопротивляться, а на такую к себе нерадость, больше прежнего немилость свирепел уже Орда.       Куда ни кинь – везде и по-всякому выходило плохо.       Иван повертел в руках туфлю, вздохнул над ней, как над покойником, и решительно сунул в куль ко всему остальному. Натянул тонкую льняную рубаху – такую прохладную в этой липкой духоте, и ничком упал на низкий лежак, сжимая от бессильной злости кулаки и смаргивая нечаянные слезы. Сегодняшнее посольство ни на день, ни на два приехало. Сколько еще придется эту самодовольную косоглазую рожу терпеть и почтительно ему кланяться… Пир большой будет, лишь бы только не вздурилось Орде гнать его туда в подаренных одежках и монистах. Под эту мысль Иван и забылся тяжелым беспокойным сном, впиваясь пальцами в подушку. ****       Здесь всегда было так, сколько Эрдэнэ себя помнил. Всегда все было одинаковым, в любое время года, в любое время суток. Когда бы он ни выехал, сколько бы ни проехал – попадал в неизменное белое царство. В землю вечных белесых сумерек, затянутых густым сероватым туманом. Из тумана выступала чуть пожухлая желтоватая трава, белые и светло-серые валуны, белые овцы, белые лошади, белые собаки-волкодавы, проезжал седой до белизны пастух в халате из шерсти этих же овец, сжимая в руках длинную высеребренную водой и временем палку.       Как они тут все жили, не видя синего неба и жаркого солнца, он не представлял. Оторопь от тумана, от безмолвия и безветрия брала его всегда, сколько бы он ни появлялся тут. И в ту пору, когда он мальчишкой сидел перед своим отцом в седле, и сейчас, пусть он и пережил уже человеческих правнуков отца.       Конь, не понукаемый, мелко рысил вперед, то ли и правда помнил дорогу, то ли находил ее чутьем не совсем обычного существа. В какой-то момент из тумана почти перед самой конской мордой явилась юрта – молочно-белая – без какого бы то ни было узора, без клочка ткани или войлока другого цвета. Монголия, задумавшись, вздрогнул от неожиданности, но в следующий момент спрыгнул на землю, бездумно бросил поводья и шагнул внутрь, поначалу задыхаясь от жара и запаха трав, то ли тлеющих, то ли сушащихся.       В самом центре юрты, в чаше на трех ногах что-то ярко и чисто горело. Слишком ярко и чисто для всего того, что знал и видел Эрдэнэ, почти не треща и не подрагивая. Тренога и пламя, кажется, тоже не поменялись совершенно за прошедшие годы. - Что случилось, душа великой земли? – из угла раздался старческий тихий голос, и Монголия вздрогнул снова, отвел взгляд от огня, разглядывая высокого сухого старика. Белая волчья шкура на плечах, белые кости и камни на ожерелье, белые перья в серебристых косах, спускающихся из-под белых рогов, бельма незрячих глаз – шаман шаманов, владыка этой странной земли, мудрейший из смертных людей, как говорил отец. Вот только каждый раз Эрдэнэ сомневался – а правда ли перед ним человек? Смертен ли он, живущий уже так долго, и точно бывший задолго до появления его самого, Монголии? - Сила все так же уходит, дед, - негромко откликнулся он, кланяясь низко и называя шамана так, как тот просил в день их знакомства. – Старые раны ноют. Покровитель земли Цзинь все выше задирает голову. - Садись, - человек опустился на кошму пола, поманил гостя ближе. А когда тот сел и наклонился вперед, продолжил. – Садись и скажи мне. Боишься потерять свою силу? - Боюсь, - честно выдохнул Эрдэнэ, хмурясь и невольно начиная разглядывать убранство юрты. Смотреть в жуткие слепые глаза, заглядывающие, кажется, в самые потемки души, было слишком даже для него. - Смерти боишься? Бессилия? Бесчестия? - Смерти не боюсь, - с усмешкой отозвался Эрдэнэ. – Если я умру, значит, встречусь снова с отцом. Я скучаю по нему. Бессилия… Нет, не его и не бесчестия. Боюсь, что сила попадет, к кому не должна. Боюсь, что ее могут обернуть против моего народа. - К покровителю земли Цзинь точно не должна? – шаман хитровато улыбнулся, стягивая с руки браслет и начиная медленно перебирать фарфоровые бусины. - Да, - отрезал чересчур поспешно и резко Монголия. – У него и своя есть. Если он заберет еще и мою…       Он недоговорил, покачал головой, чуть ли не скрипя зубами. Сила, особая сила великих царств, проступающая черными метками на коже, так никуда и не делать из тела Ван Яо за прошедшие годы. А в последнее время его символы еще и темнеть начали, из серого снова в вороной, в то время как метки самого Эрдэнэ, напротив, стали нехорошо болеть и кровить, и с кровью, кажется, уходил из них цвет, а из его тела – ощущение собственного могущества. - Покажи мне, - шаман, тем временем, встал на колени и безошибочно протянул сухую, кажущуюся полупрозрачной руку к шее Эрдэнэ. Он покосился на подрагивающие старческие пальцы, но безропотно размотал длинный плотный алый шелк, запрокидывая голову. Старик коснулся витиеватой черной надписи, одного из слов – и тут же отдернулся, точно обжегся. Подул на пальцы, бормоча непонятное, но, похоже, ругательное. - Плохо, - покачал он головой, вздохнул тяжело-тяжело и сгорбился, чуть ли не в комок собрался. - Знаю, - пожал плечами Монголия, машинально наматывая шарф на кулак. – Затем к тебе и приехал, дед. В надежде на твою мудрость, что шире неба, богаче земли – найдется ведь в ней ответ, что мне делать теперь? - Может и найдется, - уклончиво отозвался шаман. – Так что ты, говоришь, хочешь прежде всего? Чтобы люди жили спокойно, и сила не досталась твоему вечному противнику? - Да, - склонил голову Эрдэнэ и застыл в такой позе, ожидая окончательного ответа.       Старик тоже замер, кажется, превратился в костяную статую, настолько безжизненными стали его лицо и руки. Сколько они так просидели, Монголия не знал. Да и было ли оно вообще, время, в этом странном месте. Он дремал сидя, слушая самого себя, слушая свой народ и вязкую тишину, окружающую юрту, заползающую внутрь и разгоняемую разве что легким потрескиванием пламени. Которое, интересно, показалось или нет, вроде бы как стало тусклее и меньше. Эрдэнэ передернулся, смаргивая ватную усталость, невесть с чего охватившую тело. Посмотрел в дымовое отверстие, но там все так же плавал плотный туман, где-то в вышине сливающийся с низкими облаками. Клубящаяся жемчужная серость отозвалась глухим раздражением, прорвать бы ее, на клочки иссечь саблей, вырваться к настоящей жизни, к яркому небу и палящему солнцу из этой застойной белизны. В которой, кажется, задержись излишне – сам порастешь мхом и плесенью. - Солнце, - тихим отсутствующим голосом произнес шаман, как прочитавший мысли Монголии. Пожевал губами воздух и прибавил. – Солнце садится. - Дед? – с беспокойством переспросил Эрдэнэ. – Солнце каждый день садится. - Солнце садится в последнее море, - шаман, кажется, ничего не слышал и продолжал вещать понятное и видимое ему одному. – Там твое спасение. - На берегах последнего моря? – Монголия скривился про себя. Так они туда и не дошли. Так и не выполнили завет его великого отца. А что, если оно связано? Его непочтительность к отцовской памяти и нынешняя слабость. Что ж, придется снова собирать многих людей и идти, презрев опасность бунтов за спиной. - Нет, - старик покачал головой, звякнули невидимые бубенчики, сухо стукнули резные кости и камни друг о друга. – Путь туда. На пути большая река режет землю с севера на юг. Тебе надо туда. - Итиль? – переспросил Эрдэнэ уже удивленно, судорожно вспоминая все полноводные реки, текущие на юг, что встретил он на своем пути на закат. Шаман на этот вопрос отвечать не собирался, то ли не услышал, то ли не знал такой реки – или знал под другим именем. Но продолжил вещать, и надтреснутый старческий его голос стал четче и звонче. - На большой реке большой город. В городе – такой как ты. Он тебе нужен. Если река – все же Итиль, а в большом городе кто-то такой, как сам Эрдэнэ… Алтан? Зарвавшийся, зазнавшийся, взявший себе чужую веру с одним странным богом, расплевавшийся с ним, но в то же время считающий себя в праве и в силе покорить половину мира. Монголия гневно раздул ноздри, вот уж с кем он хотел бы видеться в предпоследнюю очередь. И все же негромко, почтительно спросил, пряча готовое народиться раздражение. - Такой как я – мой брат? - Брат, брат, - покивал старик и невозмутимо продолжил, не замечая, как вытягивается лицо гостя. – Маленький гордый брат. Вези его туда, где сам в полную силу вошел. Я приду. Другие знающие придут. Будем кровь заговаривать. Будем силу лить. - Да, дед. Привезу, - коротко согласился Эрдэнэ, хмурясь недовольно. Единственное, что его смутило, это слово «маленький». Алтан хоть и был младше, но по человеческому телу давно уже сравнялся с ним. Как его такого привезешь… Добром он не пойдет, да хоть бы старшему брату назло, а насильно увезти и не получится. Были б вокруг него одни монголы – легко бы было, но там же чужеродцев сколько. Девятижды девять племен и языков собрал в своей столице, вокруг себя Алтан. Они – часть его, он – суть их воля, а Эрдэнэ не имеет над ними никакой власти. От невеселых дум отвлек внезапно снова заговоривший шаман. - Только не перепутай, - прибавил он, и в голосе его скользнуло живое молодое ехидство. – Не золотого брата вези, а белого.       Монголия посмотрел на него широко раскрытыми глазами. Что еще за белый брат? Кто там такой народиться успел? Хотя, если этот белый окажется ребенком или подростком, с ним будет всяко проще, чем с Алтаном. Самое главное теперь - не перепутать. - Постараюсь, - наконец, выговорил он с кривой улыбкой, и, заподозрив деда в возвращении из совсем уж иного мира обратно в юрту, поинтересовался. – Расскажи хоть парой слов, что вы с привезенным делать будете? - Привяжем вас друг к другу, - действительно, шаман стал говорить быстрее и осмысленнее. – Так, чтобы сила твоя, если будешь погибать, в него утекла. А если не будешь, если победишь своих врагов, так со временем та связь как веревка изотлеет и лопнет. - А если так будет… - задумчиво продолжил Эрдэнэ, теребя конец намотанного на руку шарфа. – Что сила утечет – а я не погибну. Что тогда? - Тогда ко мне сходишь. Я тебе расскажу, как ее снова себе забрать, - наклонил голову шаман. Рога его, казавшиеся вшитыми в капюшон накидки, не сползли вместе с ней на лоб, а остались торчать ровно, точно росли из головы. А едва только Монголия открыл рот, чтобы снова что-то спросить, он поднял ладонь в знаке «молчи». – Все, любопытный. Все тебе сказал, и что мог, и что нужно. - Да, дед, - тихо отозвался Эрдэнэ. Спросить он хотел многое – и к какому времени этого брата привозить, и не сможет ли он потом, если что, специально силу в себя утянуть, и что будет, если умрет этот маленький брат раньше времени… А то, вроде приказ дали, что-то растолковали, а вроде и снова ничего непонятно. И неизвестно. Неизвестность Монголия всей душой не любил и, если уж она получалась, разрешал ее всеми путями, а хоть бы огнем и железом, и разрешать старался как можно скорее.       Шаман тихо перебирал бусины на браслете, а Эрдэнэ неловко поднялся на ноги, кашлянул и пробормотал. - Спасибо тебе, дед. Но поеду я. Дел на моей земле много, да и… - Сразу на реку езжай. Отсюда, - перебил его старик и широко улыбнулся, показывая белейшие, один к одному, на зависть многим юношам зубы. – Подождут твои дела. И хвостом особо передо мной не мети, говорил уже тебе. - Не буду, - с прорезавшейся в голосе неуместной веселостью покивал Монголия. – Еду.       Он стремительно выскочил за порог, полной грудью вдыхая, но только надсадно закашлялся. Не лез здешний воздух в горло, застревал, как мокрая тряпка, и дышать им получалось только размеренно и неглубоко. Само место точно не позволяло никаких широких порывов и резких движений, противилось им, заставляя быть плавным и спокойным, подобным полноводной равнинной реке. Эрдэнэ скривился недовольно, наматывая алый шелк обратно на шею, скрывая отпечатанные на ней черные столбики слов. В плечо толкнулся мордой конь, фыркнул вопросительно, кося умным блестящим глазом из-под длинной челки. - Поехали, друг мой дорогой, - улыбнулся ему Монголия, хлопнул ладонью по шее и обнял за морду, притянув ее накоротко к своей груди. – Далеко поедем и быстро, а то застоялись оба в последние годы.       Он легко поднялся в седло, тронул коня неспешной рысью поначалу, а когда туман вокруг начал редеть – свистнул долго, крикнул страшно и приник к конской шее, сжимая поводья. Верный скакун, в свое время привезший его, совсем маленького, к стойбищу отца, с прыжка пошел галопом, да таким, на какой не способна была ни одна лошадь мира. Земля и небо, деревья и воды, день с ночью и солнце с луною, селения и люди – все слилось в цветной поток, выгнулось дугой. Звуки, запахи и ветер перестали существовать, конь обогнал их всех, грива и хвост его, обычно просто серые, превратились в потоки дымного пламени. Сколько тот путь, почитай от сердца монгольских земель до Итиля – полгода, год? Эрдэнэ знал, что домчится за несколько дней. ****       Пир начался, когда солнце только клонилось к закату. Оно давно скрылось, на небо неспешно выкатывалась луна, похожая на свежую краюху хлеба, от которой кто-то нетерпеливый срезал хрустящую горбушку. Еще несколько дней – и полнолуние будет, колдовское время. Люди в ханском дворце продолжали гулять и пить, кто беззаботно, кто с камнем на душе, кто – просто во все глаза наблюдая за соседями. Пользоваться ядом в решении самых разных вопросов ордынская, да и заезжая знать умела и любила.       Иван был почти спокоен, все складывалось лучше, чем он думал. И договорились много о чем, действительно договорились, не просто друг с другом пораскланивались, и перед пиром Орда хоть и принес ему местное платье, но мужское, достойное сына знатного рода. В расшитой парче было жарко, от многочасового людского гомона, разнообразных и не всегда приятных запахов, духоты и пристального чужого внимания уже начинала болеть голова, от неудобной позы то затекали ноги, то ломило спину. Как только все эти степняки могут сидеть часами, свернув ноги крендельком…       Захмелевший Алтан, полулежа на подушках, бесцеремонно потыкал сгорбившегося Ивана, в очередной раз не знающего, как бы так распрямиться или вывернуться, пальцами в бок. - Эй, Урус, чем опять недоволен? – он звучно усмехнулся, пряча в глубине глаз придирчивое жесткое внимание. Иван дернулся – тычки пришлись почти в синяки, оставшиеся от ежедневных утренних побудок, которые устраивал ему Орда. - Жарко и ноги отсидел, - честно признался он, но посмотрел недовольно, хотя всю глубину своего раздражения показывать побоялся. Кто его, Алтана, знает, что он выкинет, если всерьез разозлится. Люди шептались, что в гневе он страшен, а Иван понимал, что на себе его не испытывал. Недовольство, плохое настроение – да, сознательные наказания принимал, но и все на том. - Так халат сними, - снисходительно бросил Орда, глядя прищурено. – И рядышком вытягивайся, - он кивнул на подушки и посмеялся коротко. Ивану в том смехе почудилось постыдное, намечное, снова некстати вспомнился Новгород с его шуточками. - Не хочу, - пробурчал он и нарочно ссутулился еще больше. Но и порадовался про себя в который уже раз, что на пирах Алтан заставлял слуг делать им место чуть в стороне, позади людей, в полутени. - Маленький всегда недовольный Урус, - хрипло хохотнул Орда, приподнялся и ущипнул Ивана легко за щеку. Посмотрел нагло веселыми полупьяными глазами и схватил за шиворот, дернул, легко опрокидывая на спину. – Опять споришь, щенок белобрысый? Сказано тебе – снимай халат и ноги вытяни!       Иван скрипнул зубами и не утерпел, посмотрел таким взглядом, что обернись он ножом – сидеть бы Алтану без головы. А он только снова зазубоскалил, тронул по щеке костяшками пальцев и дернул за пояс, недвусмысленно намекая, что, воспротивься его подданный, все будет сделано силой и, поди, громко, под шутки-прибаутки, от которых иногда под землю провалиться хочется. Медленно и несколько неуклюже поднявшись, Иван нехотя разделся, остался в тонкой рубашке, давно уже липнувшей к вспотевшему телу. Пока раздевался, заметил странную вещь. Люди в их сторону не смотрели. Совсем не смотрели, ровно не видели и не слышали, забыли об их существовании. Ладно, татары, им Алтан мог глаза отвести, они его воле полностью послушны, потому что его народ. Но иваново посольство, князь с соратниками – они-то почему? Снова, как и раньше не один раз, показалось – имеет Орда и над ними власть. От этого пробрало страхом, тоненьким и холодным, Иван уставился на князя невидящим взором, попросил мысленно на себя посмотреть. Человек не дернулся, продолжая свою беседу, головы не повернул, глазом лишний раз не моргнул. - Это ты делаешь? – тихо-тихо спросил Иван, опускаясь обратно, упираясь локтем в подушки и заглядывая Алтану в глаза. - Чего делаю? – тот выразительно выгнул брови, самоуверенный и насмехающийся. - Люди нас не замечают, - аккуратно заметил Иван, ежась, но на сей раз от пристального, облепляющего, смущающего взгляда. - А ты хочешь, чтобы замечали? – фыркнул Орда, наливая им вина в серебряные чаши. – Только скажи, сразу и заметят во всей красе. - Не надо, прошу, - поспешно выдал Иван, голос сорвался в позорный писк. Уж лучше как сейчас, право слово. Помочь его люди, если что, все равно ничем не смогут, а так хоть лишнего не увидят и не услышат. Он вздохнул, вот прохлопал ушами момент, чтобы про свое посольство спросить, ну так что уж теперь. - Пей, - ему в руки впихнули чашу, а Орда, когда убедился, что юноша держит ее крепко, снова ущипнул его за щеку и посетовал. – Может, так хоть улыбнешься раз. Тебе самому твоя рожа кислая, всем недовольная, не надоела? - Что мне тебе улыбаться? – Иван посмотрел в темную винную глубину, почему-то сопротивляться, глядя в глаза Орде, было слишком тяжело. Слишком… даже не страшно, но муторно от его стальной уверенности в своих превосходящих силах и своей правоте. – Что я от тебя хорошего видел? Я твой данник, воли мне не даешь и не хочешь даже чуть послаблений дать. - У князей своих спроси, что хорошего. Что они ко мне чуть ли не наперегонки бегают то за одним, то за другим, - скривился Алтан и посетовал в пространство. – Вот одного не пойму – то ли ты глупый такой, то ли нарочно меня дразнишь, - глянул на Ивана по-волчьи и рывком приблизился, дыша на щеку и грудью чуть не вышибая чашу из рук, - не глупый, я вижу. Смотри, додразнишься, Урус.       Он улыбнулся широченно и весело, точно и не произошло ничего, и беззаботно развалился на спине, махнул своей чашей, но более сказать ничего не успел. Как и Иван, со страхом и отвращением перетерпевший это приближение Орды. Хотел бы он сделать по-своему, вино в рожу выплеснуть и посудиной сверху стукнуть, но да толку-то с того. Лишних синяков бы, разве что, прибавилось, да с его народа могли бы куда строже спросить.       Дверь залы распахнулась на одну створку, ее открыл совершенно ошалело смотрящий стражник. Мимо него, с любопытством осматриваясь, вошел человек – Иван принял бы его за пастуха или рядового воина, так просто, почти бедно он был одет. Вот только сабля на боку в таких ножнах, что пару деревень за нее купить можно, и смотрел он абсолютно спокойно и уверенно. Да и не человек – живая душа страны, как они с Ордой. Алтан при виде его подобрался весь, как рысь перед прыжком, отставил, не глядя, вино и прищурился зло, аж жилка на виске запульсировала. А может не от злости, а потому, что приходилось все так же людям глаза отводить.       Незваный гость заметил их, улыбнулся безмятежно и приветливо, подходя неторопливо и не обращая на людей никакого внимания, точно были они шевелящимися столами и лавками. Когда он остановился, Иван понял вдруг, насколько обманчива была та безмятежность, какую страшную силищу она скрывала. - Сиди, - бросил рвано Орда, поднимаясь в полный рост и делая шаг к гостю. Тот остановился, сунул руки в рукава наперекрест и весело, четко проговорил: - Ну, здравствуй, брат, давненько не виделись.