Твоя жизнь - моя сила

****       Сарай раздражал Эрдэнэ каждый раз, когда он там оказывался. Сначала старый, Сарай-Бату, теперь вот этот, Сарай-Берке. Сутолочно, бестолково, и крикливо всегда, невыносимо пыльно летом, грязно во все остальные времена года. Да еще и такое количество людей в самом городе и в становищах вокруг него, что найти кого-то конкретного, пусть даже духа государства, становилось большой проблемой. Эрдэнэ злился, он потратил три дня на то, чтобы доехать, и еще три проблуждал по городу, сейчас четвертый потихоньку начинал клониться к вечеру. Убедился, правда, что кто-то не-человеческий находится только в одном месте, ханском дворце, но сколько их там было… Не у кого спросить, а раз так, то оставалось одно – самому сходить и проверить, что к чему. Это оказалось проще, чем он подозревал, во дворце оказалось достаточно много монголов, на умы и души которых он мог влиять беспрепятственно.       По полутемным коридорам Монголия тоже побродил изрядно, про себя ругая того, кто настроил это все, такое же бестолковое, как и город вокруг. Вот уж правду ему сказал в свое время Ван Яо – столица есть отражение характера страны. Очередная дверь с охраной на пути, из-за нее – характерный шум большого количества гуляющих, что-то празднующих, похоже, людей. Эрдэнэ попросил открыть одну створку, да ему бы от тех створок хватило четверти, и аккуратно вступил в душный громкий зал. Алтана, своего младшего брата, он заметил не сразу, а когда заметил – сильно удивился. Рядом с ним сидел юноша, вчерашний мальчик, длинный, тоненький и весь светлый, чуть ли не светящийся на фоне смуглого и пестро разодетого Орды. Сидел и смотрел настороженными, как у зверька, большими глазами. Фиолетовыми, темными, похожими то ли на драгоценные камни, то ли на зелье арабского кудесника. Тот самый мальчик, которого, совсем маленького, он подобрал в одном разоренном урусском городе, повозил немного с собой и оставил в какой-то уцелевшей глухой деревне. По мальчику и тогда видно было, что он не прост, а сейчас погляди-ка! Выжил, вырос, неужто и правда дух урусской земли?       Эрдэнэ пошел вперед медленно, аккуратно и невозмутимо обходя людей, зная, что Алтан не позволит им заметить ничего лишнего. Он не переставал дивиться про себя, но знал, что по лицу ничего не видно, ничего не прочитать, только улыбнулся юноше приветливо и прочитал в его глазах неподдельный интерес и немного страха.       Вот только что же получается? Дед сказал – вези белого брата, но белых тут был один этот урус. Он им с Алтаном точно не брат, хоть по крови, хоть по душе. Но нет в Сарае сейчас других духов стран, значит, увозить он будет уруса, искать еще кого-то в степях по берегам Итиля можно бесконечно. Пусть шаман шаманов сам дальше разбирается, может и этот подойдет, ведь из трех свойств два есть: белый и страна. А вот Алтан был как всегда, поднялся навстречу, упер руки в бока и осклабился, загораживая собой любые подступы к юноше, даже толком смотреть на него не давая. - Ну, здравствуй, брат, давненько не виделись, - проговорил Эрдэнэ, пряча усмешку в уголках губ. - Зачем явился? – зло процедил Алтан, не собираясь быть хоть сколько-то приветливым к старшему брату. Не затем он от него ушел через кровь и ругань, своим умом и домом жить, чтобы терпеть такие вот нашествия в ночи. - За ним, - спокойно и без обиняков произнес Монголия, посмотрел Орде в глаза и улыбнулся, указывая рукой за спину, где сидел на подушках притихший и растерявшийся Иван. - Что? – взрыкнул Орда, сжимая кулаки и ревниво оборачиваясь. – По какому такому праву? Он мой! А то, может, ты и мои земли себе забрать захотел? – фыркнул он негодующе, наступая на брата. - Оставь свои земли себе, - качнул головой Эрдэнэ, глядя лукаво, но жестко. – Пусть пока у тебя побудут. И его земли оставь. Мне нужен он сам. - Я сказал – Урус мой! Это значит, что он целиком мой! - рассвирепел мгновенно Орда, дергая верхней губой в неродившемся оскале и наступая дальше. Монголия же остался стоять прямо, даже немного расслабленно, хотя ощущение от него было – скала, о которую бессильно бьется вихрь. - Что значит – целиком? – из-за спины Алтана раздался возмущенный звонкий голос. Иван тоже вскочил, обогнул Орду, неловко ступая босыми ногами, и встал сбоку от степняков, глядя во все глаза. Монголия хмыкнул выразительно, кося на младшего брата. А Урус, ишь ты, бойкий какой, боится, но все же лезет. Уже неплохо. - Я тебе сказал – сядь! – рявкнул Алтан, которому больше всего хотелось разбить лицо брату, сгрести в охапку непослушного и непокорного Ивана и бегом унести в свои покои. Никому не отдавать, тем более Монголии. - Да не хочу я садиться! – воскликнул Иван, хорохорясь. Он словно заразился уверенностью от второго степняка. Кто его знает, зачем он тут, и что ему от Ивана надо… Ничего не понятно, ну и ладно, зато Орда утрется. – И ничего я не целиком твой! Захочу с ним пойти – и пойду! – он махнул рукой на Монголию и еще чуть передвинулся в его направлении. - Я тебе сейчас так пойду… - глаза Алтана полыхнули звериной яростью и жадностью, он замахнулся на Ивана, который от самого только начала движения сжался в комок, отворачивая голову и закрываясь, как мог, руками. То, что Орда замер, не смея шевелиться, только сопел гневно и бешено буравил взглядом, он понял запоздало, кое-как выпрямился и увидел, почему не ударили. Второй степняк упер ему под кадык острие сабли, глядя насмешливо, с обманчиво беспечной улыбкой. - Нет, Алтан, он пойдет, - нарочито негромко произнес Эрдэнэ, покачивая головой. – Сам пожелал. - Убью, - прохрипел Орда, с бессильной злостью сжимая и разжимая кулаки. Было такое старое правило: на пир приходить безоружным, и он ему свято следовал. Старшему брату же было наплевать, старшему брату важна была его цель, а там хоть трава не расти. Зачем, ну вот зачем ему понадобился маленький Урус? - Кого? – издевательски уже вопросил Эрдэнэ, жестом подзывая Ивана ближе и протягивая ему свободную руку ладонью вверх – держись. Кивнул удовлетворенно, юноша вцепился в пальцы аж двумя руками, жаркими и влажными, судорожно, как тонущий хватается за любую деревяшку. - Всех, - Алтана прошила мелкая дрожь, когда этот тощий неблагодарный щенок так легко прицепился к Монголии. - Я запомню. Только горло полечи, - Эрдэнэ резко вдавил саблю острием в шею Алтану, дернул вверх, вскрывая гортань. И тут же шикнул на Ивана. – Быстро! Нехорошо получилось, конечно. Сейчас морок спадет, начнется паника, по дворцу забегают с топотом вооруженные люди, чадя факелами и наступая друг на друга. Зато наверняка напугают юношу больше, и его не надо будет уговаривать на любое действие, в другое время показавшееся бы безумным. Он от этой воинственной беготни наверняка чуть ли не первым в седло вскочит.       Иван зачарованно, неверяще глядел, как входит светлая сталь в темную кожу, как вылетает обратно, окрашенная красным, как это красное стремительно течет на грудь и руки падающего навзничь и зажимающего горло, хрипящего Алтана. А потом этот отчаянный, абсолютно бесстрашный степняк, посмевший поднять оружие против самого Золотой Орды, бросился прочь, и Иван последовал за ним. Он тоже прекрасно понимал, что еще чуть-чуть – и хватятся и раненого, а то и убитого Алтана, и пропавшего его, и ему совершенно не хотелось быть пойманным. Подумал запоздало, а не подумают ли на его людей плохого, не решат ли на них отыграться – нет, не должны. Человек не может ранить страну настолько сильно, тем более – такую сильную страну.       И он бежал за Монголией, после первых нескольких поворотов абсолютно запутавшись и слегка отстраненно наблюдая за мельканием стен, проемов, колонн и факелов. Когда они выскочили на воздух, то оказались на одном из задних дворов дворца, сейчас тут было безлюдно, только невозмутимо жевала что-то маленькая косматая степная лошадка. - Быстро! – повторил Эрдэнэ, только здесь убирая в ножны саблю, и первый сел верхом. Иван, невольно выпустивший его руку, засомневался было, но его схватили за плечо, дернули – и он послушно запрыгнул в седло перед Монголией. Он много чего хотел спросить, но в первую очередь – как и куда они собираются выезжать вдвоем на этой скотинке, которая одного-то, пожалуй, с трудом унесет. - Держись, - негромко скомандовали за спиной, обхватили рукой поперек живота, крепко, почти больно, но явно не со зла.       Иван, не придумав ничего лучшего, вцепился в лошадиную гриву. Убедившись, что драгоценная добыча никуда не свалится и не потеряется хотя бы сейчас, пока будут бежать из города, Эрдэнэ присвистнул на коня, толкнул пятками и плотнее сжал ногами бока. Оставалось только надеяться, что Урус не сильно испугается и не попытается сбежать на ходу обратно, ведь его конь умеет не только очень быстро бегать, но и высоко прыгать.       Что произошло дальше, Иван не очень понял. Лошадь по приказу хозяина дернулась, захрапела, попятилась – и рванула вперед, в глухую стенку. В последний момент вдруг взвилась в свечку, но не упала, а взлетела, вокруг мелькнули плоские крыши домов, яркое звездное небо на миг приблизилось, в лицо радостно и свежо дыхнул ночной ветер. Иван с замирающим сердцем глянул на блеснувшую вдали реку и едва сдержал крик – пополам восторга и страха – когда земля двинулась навстречу. Но лошадка, как ни в чем не бывало, встала на все четыре копыта уже по другую сторону всех дворцовых стен и бодро поскакала к стенам городским. По сторонам поднялись к небу темные дома, образуя лабиринт, местами весьма узкий, в глаза несколько раз заглянула луна. Снова свист за спиной, короткий разбег и новый взлет – далеко, ой как далеко видно стало, странно дернулся степняк, и Ивана прошило мгновенным сильнейшим испугом, не падает ли его странный вызволитель. Он схватил за запястье его руку, все так же лежащую поперек собственного живота. Не то, что надеялся удержать, если что, но хотя бы попробовать. Сарай-Берке весь остался позади, они уносились в ночь дробной тряской рысью. Иван пытался унять сумятицу в душе, решал, что бы такое лучше сначала спросить, как заговорил степняк. - Алтан назвал тебя Урусом. Это правда? Ты – душа их земли? - Нет. Ну, то есть… - Иван замялся, не зная, что лучше и сказать. – Я княжество Московское. На русских землях живу, но не все они мои. - А зовут тебя как, княжество? – весело поинтересовался Эрдэнэ, дав коню самому выбирать дорогу, а сам все внимание переключил на юношу. По сторонам можно не смотреть, на воле не поймать того, чья душа суть вся степная воля. - Иван, - представился он было, а потом вспомнил, как Орда пару раз споткнулся об это имя, и никак, кроме Уруса, уже не именовал, и поспешно добавил. – Ваня. Можешь Ваней называть. - Ваня… - медленно проговорил Эрдэнэ, обкатывая на языке непривычное имя. – Скажи мне, Ваня, а хотел бы ты себе все урусские земли? - Хотел бы, - простодушно признался Иван, оборачиваясь и пытаясь что-то разглядеть на невозмутимом скуластом лице. – Все земли собрать, с братьями-сестрами замириться и в одном доме жить… И с Литвой замириться. И чтобы с севера никто не лез. А потом пойти и всем миром вышибить Орду так далеко от наших границ, чтоб вовек не вернулся! – он хватил по воздуху сжатым кулаком, ища в лице собеседника поддержку – или насмешку на худой конец, но находя там всю ту же непроницаемость. - Многое хочешь… - Эрдэнэ качнул головой, продолжая расспрашивать. – Ну а силу как, чувствуешь в руках такое сделать? - Не очень, - Иван невольно потупился, посмотрел невольно на свои кисти – так, бледные цыплячьи лапы, длинные и костлявые. – Но однажды – однажды она у меня будет! – он обернулся, посмотрел искристо, с истинно мальчишеской пылкостью. В следующее мгновенье дернулся, моргнул виновато и улыбнулся коротко и застенчиво, - а как тебя самого зовут? - Раз я Орде брат, то как ты думаешь, кто я? – с хитрецой спросил Эрдэнэ, наклоняясь больше вправо, чтобы лучше видеть лицо юноши. - Какое-то татарское царство? – пожал плечами Иван. – Да и ладно, я о твоем настоящем имени спросил, человеческом. - Не татарское только, а монгольское, - захмыкал Монголия и более в эти подробности вдаваться не стал. – Зови меня Эрдэнэ. - Буду звать, - Иван явно повеселел, и не пугало его, и не смущало, что увозит его все дальше и дальше в ночь незнакомый степняк. – Но как Орда на тебя окрысился… Ты ему старший брат или младший? - Он – огрызок моих земель, мой младший брат с прескверным нравом. Вот и крысится, как ты сказал, - с ленцой ответил Эрдэнэ, наклонился больше к плечу юноши и, добавляя зловещего присвиста в голос, продолжил. – Не боишься теперь меня? - Не боюсь, - решительно тряхнул головой Иван, развернулся в седле больше, глядя так близко своими чародейскими глазищами. – Потому с тобой и пошел. - Со мной ты пошел, потому что хоть куда и как, лишь бы у Алтана под порогом воняло, - на сей раз Монголия был полностью серьезен. – И не по его воле было. Мальчишка. Иван покраснел от смущения и досады, ну да, как угодно и куда угодно, лишь бы не так, как было. Сопнул носом и постарался скрыть все это за тяжелым вздохом и тяжелыми словами. - Даже если и так. Чего ты со мной такого сделать можешь, что Орда не делал? Убьешь если что… - Чего Орда не делал? – Эрдэнэ дернул поводья, останавливая коня, посмотрел на Ивана преувеличенно серьезно и хохотнул этак невесело. – Ты с ним на пиру почитай, как младший родич сидел. Ты не похож на того, кого пытали, морили голодом, долго держали в яме или в башне… Хоть и худющий. Может, он еще как издевался, говорил обидное, делал обидное – но, сдается мне, очень многое не делал из того, что сделать мог. Под конец своей речи Монголия опять стал предельно серьезен, качнул головой, с плеч его сползли на грудь двумя змеями толстые черные косы. - Но и я с тобой ничего делать не буду. Попрошу только кое-что взять, чтобы оно у тебя хранилось. Поможешь? - А ты поможешь с Ордой сладить? – шалея от собственной дерзости, спросил Иван, тревожно всматриваясь в лицо Эрдэнэ. – Или ты его уже… убил? - Да что ему будет, - пренебрежительно покривил губы Монголия. – Так, горлышко подрал, покашляет и посипит пару дней, потом как прежде станет. А сладить – нет, не помогу. Проблемы ваших держав вы и решайте. Но поговорить с ним еще раз, иначе – могу. - Давай так, - Иван выпрямился в седле, как мог, невольно больше напирая спиной на грудь Эрдэнэ. – Чего там такого у тебя схоронить надо? – он снова тепло и неловко улыбнулся. - Оно не здесь. За ним ехать придется, - сдержанно произнес Эрдэнэ, прислушиваясь к себе. Обманывал ведь мальчика, открыто обманывал, недоговаривал, обещал неисполнимое – как и о чем ему с Ордой говорить? Да и зачем, собственно… Внутри шевельнулось беспокойство и еще что-то, неуютное, противное, колкое. Может, не стоило так с этим странным духом-Урусом? Но надо, надо разбираться со своей бедой, пусть ценой его... жизни? Сути? Души? Надо. Монголия плотно сжал губы, стряхивая любые сомнения. Осмотрел придирчиво Ивана и скомандовал. - Ваня, садись наоборот, ко мне лицом. А то не удержишься, как поедем. - Почему же? – удивился было Иван, но послушно стек на землю, потряс ногами, покрутил руками, разминая и разогревая их перед грядущей скачкой. - Потому что бегает мой друг еще лучше, чем прыгает, - зазубоскалил Эрдэнэ, потрепав коня между ушами. А попутно развязал и распахнул халат. Замявшегося Ивана, то ли не знающего, с какой ноги теперь подниматься, то ли застеснявшегося, он затащил в седло чуть ли не волоком, прижал к себе и обернул полами халата. Посмотрел в округлившиеся глаза и строго наказал. - За меня крепко держись, иначе улетишь по пути так, что костей не соберем. Глаза закрой и под ворот спрячься. По сторонам ни в коем случае не смотри, а то с непривычки можно на голову скорбным стать. Понятно? - Ага, - кивнул Иван, неловко вцепляясь в рубашку Эрдэнэ и утыкаясь носом ему около плеча. - Ты не только «ага» говори, ты не пытайся по-своему делать, пока не остановимся, - проворчал Эрдэнэ, накрывая голову юноши на всякий случай еще и плотным шелком шарфа. Закрыл глаза, вслушиваясь в свое и его сердцебиение – как у птички, честное слово. Подогнал коня нужными словами и вдохнул глубже, наклоняясь вперед и крепко-крепко прижимая Ивана к груди. Мир через несколько конских шагов привычно изогнулся тугим луком, растекаясь, теряя привычные контуры и впиваясь в тело миллионами игл. ****       Иван не знал, сколько они скакали. Не знал, почему сначала поднялся страшнейший ветер, пытающийся то вырвать его из рук Эрдэнэ, то, напротив, вбить в чужое тело. Не знал, почему в какой-то момент он стих, и наступила полная тишина, тишина абсолютная, пугающая. И холод, такой, что не будь рядом степняка, горячего, что печка, он бы, наверное, замерз мгновенно. Не знал, спал ли он или бодрствовал, вокруг была только безмолвная тьма, запах и ощущение чужого тела. Он даже в какой-то момент подумал, а не чудится ли ему все это в бреду или во сне. А может, на пиру его все-таки убил Орда, а происходящее сейчас – мытарства его души по пути в Царствие небесное. Но в какой-то момент скачка все-таки кончилась, мир стал обычным, хотя и открыл чудную, чужую ночь. - Ну же, выпускай меня, - тихо, мягко даже проговорил Эрдэнэ, с улыбкой глядя в осоловелые глаза Ивана. Потрепал его по волосам, разжимая руки и подбирая шарф, а вот халат скинул тут же, бросил небрежно на лошадиный круп и пошел к ярко горящему костру, оставляя юношу озираться по сторонам в попытках самостоятельно понять, где они оказались, и что сейчас будет. Место Ивану не понравилось. Не понравился черносерый песок вместо земли и травы, круг из белых каменных глыб, кое-где отмеченных красными потеками, костер этот и толпящиеся вокруг него люди. Степняки, одетые очень странно, которыми, похоже, руководил древний-древний дед, сам весь белый, с небольшими рогами, на манер оленьих, на голове. Капище! Капище каких-то их скверных богов, а эти люди – волхвы. Иван передернулся от страха и отвращения, схватился за крестик – простенький медный, висящий на полустертом конопляном шнурке, судорожно шепча молитву. Вот уж, что называется, из огня да в полымя! Орда, как бы ни был плох, веру его не трогал, уважал даже. А от этих – чего от них ждать можно. - Ваня! – Эрдэнэ, отойдя от шаманов, махнул рукой юноше. – Слезай с коня, хватит там сидеть, - и сам быстрым шагом подошел, вглядываясь в насупленное, недовольное лицо, - что такое случилось? - Зачем ты меня к поганым этим привез? – тихо пробубнил Иван, не выпуская крестика из ладони и глядя на Монголию исподлобья. - Затем, что передавать они будут, - жестко отозвался Эрдэнэ, точно пресекая на корню возможные попытки громкого сопротивления. – Затем, что хранить тебе надо будет не вещи, не золото, не оружие – знания и умения, которые они тебе дадут. - А если не хочу я у них ничего брать? – заупрямился Иван, хватаясь за заднюю луку седла и примеряясь, сможет ли, если что, пнуть коня как следует, чтобы побежал. - Не хочешь… - Монголия задумчиво осмотрел напряженную фигуру юноши, быстро глянул на шаманов и поманил Ивана пальцем ближе к себе. Вздохнул про себя, когда тот наклонился – да что ж доверчивый такой, вроде уже бежать собрался, а вот уже тянется - бери и делай с ним, что хочешь. – Тогда я тебе про силу напомню, о которой ты мечтаешь. Вот тебе путь к ней. И бога своего, на кресте, не бойся – он тут ничего не видит, ничего не может. Вот последняя фраза снова выбила Ивана из колеи, он побледнел слегка, чувствуя неприятную слабость в теле. Боже, Боже, всесильный и всепрощающий, заступник и утешитель, как же так без тебя? Как же так без последней надежды, без последнего успокоения? Наедине с собой, со своими слабостями и страхами, наедине с чужими волхвами. Или это испытание такое, Боже? На силу духа и силу веры. Если так, то он может только мужественно выдержать его, что бы ни происходило. Но из седла юноша все-таки свалился кулем, упал бы совсем, если бы Эрдэнэ не поймал, не поставил снова ровно. - Молодец. А теперь раздевайся и вставай туда, - он указал на низкий плоский валун, из поверхности которого проступали будто неведомые глаза. Задумчиво перебрал волосы Ивана и на всякий случай прибавил. – Знак своего бога тоже сними, он мешаться будет.       Раздевался Иван медленно, чудовищно медленно, почти не специально путаясь в рукавах и завязках. Сомневался в правильности выбранного, в истинности его – для души в первую очередь. Сомневался, но не чувствовал способности остановиться или повернуть назад. Прошел когда-то ту черту, до которой можно было отказаться, вернуть все. как было, осталось только движение вперед. Наконец, он встал на указанный камень, не зная, без чего более чувствуя себя нагим – без портов или без нательного креста. Поискал глазами Эрдэнэ и не нашел. Монголия и сам успел когда-то остаться в одних только шароварах, надев одну из странных масок – с длинными кусками меха, хвостами, перьями, бубенцами и каменьями, какие были на других шаманах. Надел – и стал неотличим от них.       Старик с рогами оленя взмахнул колотушкой, узловатой и короткой, – пламя в костре взлетело чуть ли не до небес, рассыпалось колкими искрами и утихло, оставшись гореть мелкими языками над странными ровными дровами. Старик стукнул колотушкой в бубен, низко и протяжно загудевший, сделал первый шаг – за ним выстроились остальные, начали плавное движение, тринадцать серо-бронзовых теней. По кругу, вдоль валунов, на которых красные потеки, казалось, стали больше и ярче. По кругу, под звуки варганов, бубнов и трещоток, разливавших все громче и яростнее. По кругу, чем дальше, тем быстрее шаг, тем замысловатее движения рук и ног.       Иван в какой-то момент включился в это движение, пусть и не сходя с места, покачивался в такт, дышал в унисон, следя за причудливыми переливами странного и страшного танца. Люди в шкурах зверей, люди с повадками птиц, птицы с человеческими глазами, звери на двух ногах – все в единой круговерти, в усиливающемся напряжении. Кто-то из них затянул протяжную песню – остальные подхватили через несколько слов, не прекращая движения. Чудовищный хоровод еще ускорился, и теперь в такт ему колебалось уже пламя костра и даже камни, образующие круг, казалось, начли едва заметно вибрировать и гудеть, поддерживая шаманский ритуал.       Быстрее, бегом, руки так, что за ними не уследить, ноги отбивают такой ритм, что непонятно, как только не сбиты в кровь, и откуда берется дыхание выпевать непонятные протяжные слова, сильно отстающие от движения тел по кругу. Но вот кто-то не выдержал, рухнул замертво, оставшиеся не обратили на него внимания. Как и на следующего, и на еще одного. Юноша с замирающим сердцем смотрел на происходящее, кожей ощущая, что почти все из упавших уже больше никогда не встанут. Жизни истекали из них, свивались белесыми искрящимися клубочками, втягивались в рога на голове старика и в странную железную трубку в руках одного из оставшихся. Смертельный танец все длился, в какой-то момент на ногах остались двое – старик и тот, с трубкой. Эрдэнэ – отчетливо понял Иван, и от этого стало одновременно жарко и страшно. От того, что еще немного, и они останутся в одиночестве, в этом круге, заполненном мертвыми и бессознательными телами. Еще немного…       Старик с хрипом осел на землю, прислонился спиной к валуну, пачкая белую шкуру капюшона в то красное, что с валуна текло. Посидел немного и безвольно накренился набок, сгибаясь до тех пор, пока не уперся рогами в землю. Эрдэнэ не стал его трогать, остановился, тяжело дыша и поводя плечами после бешеной пляски. Сорвал маску, вынул что-то из ее недр, и медленно двинулся к Ивану, глядя ярко, опасно и притягательно улыбаясь. - Почти все, Ваня. Почти все, маленький смелый дух, - он прижмурил оба глаза, и в щелках, показалось на миг, вспыхнули огненные искры. Погладил юношу по плечам, по груди, медленно и сильно касаясь раскрытыми ладонями. Иван вздрогнул – чужие руки обожгли, отозвались темным и тянущим чувством в груди. Приятным, но от того не перестающим быть дьявольским. - Держи, - Эрдэнэ сунул ему в руки простую деревянную миску, темную от времени и того, что в нее наливали, что впиталось в древесину. Отступил назад немного, улыбаясь беспечно, перекрутил в руках трубку – это оказался кинжал в ножнах – и любовно погладил его по лезвию. После чего с коротким замахом всадил его себе между ребер по самую рукоять, доставая до сердца.       Иван вскрикнул, но зажал себе рот, чуть не выронив миску, безумными больными глазами глядя на Монголию. Что происходило, он уже совсем не понимал, не принимал и не хотел понимать. Что, зачем все это? Зачем эти смерти, зачем этот веселый и смелый степняк себя убил? Но Эрдэнэ, покачнувшись и покривишись от боли, продолжил стоять. И смотреть не перестал, кажется, не собираясь прямо тут падать и отправляться к своим богам. Протянул руку к Ивану, шевельнул дрожащими пальцами. Юноша, не сомневаясь, вложил в нее чашу, сильно кусая себя за губу и стараясь, очень стараясь молчать. Как только старое дерево коснулось ладони, Монголия со вздохом облегчения вырвал кинжал из собственного тела и наклонился, позволяя крови из раны хлестать в миску. Когда она наполнилась до половины, он распрямился, взгляд снова стал лукавым, обманчиво-простым. Шаг вперед, к Ивану, которого колотило мелкой дрожью. Погладить по голове, по шее ласково, успокаивая. Когда дрожь унялась, Эрдэнэ поднес край миски к губам юноши, приказал строго: - Пей, - и без промедления наклонил ее, глядя, как Иван глотает, давясь то ли от отвращения, физического и душевного, то ли от неприятия всего и сразу. - Пей, маленький, пей, будешь сильный багатур, - повторил он со скрипучим смешком присказку своего отца, точно так же в юности заставлявшего его пить оленью кровь, чтоб от многих болезней защищала. - Вот так… - Эрдэнэ отбросил опустевшую миску на землю, поддержал покачнувшегося было Ивана под спину. – Тихо, рано еще. Еще самое главное осталось, - он тихо засмеялся. Иван, которого мутило от выпитой крови, от отступающего страшного нервного напряжения, кивнул было, хватаясь за плечи Эрдэнэ. Бросил нечаянный взгляд на его шею, наконец обнаженную, и с тихим протестующим хрипом попытался отпрянуть, загородившись руками. Ему показалось, что на коже Монголии сидят уродливые черные гусеницы, готовые вот-вот поползти или упасть вниз. Кажется, Эрдэнэ понял это, перехватил сильно его кисть и прижал к собственной шее. - Нет же, это просто слова. Мои слова, которые сейчас будут твоими. Иван хотел воспротивиться, закричать, что не нужны ему страховидлы на шее, что ему такой ценой ничего уже не нужно, никаких благ и могуществ, и даже пусть Орда сидит все на том же месте, но не смог сделать ничего. Сильная рука впечатала его в одновременно скользкое и липкое от крови тело Эрдэнэ, а слова на губах заперли его губы, прижавшиеся на миг, стершие остатки крови. - Тихо, Ваня. Потом все мне скажешь, как день будет. А пока слушай меня. Слушай и запоминай. Юноша мотнул головой почти безвольно, то ли соглашаясь, то ли пытаясь снова упасть без чувств, но его поймали за подбородок, подняли жестко, заставляя смотреть неотрывно в глаза. - Слушай и запоминай, - повторил Эрдэнэ, свободной рукой снимая с кожи одну из странных надписей. Зашипел от резкой боли, черная вязь в пальцах замерцала золотым. - Моя, - произнес он и прижал ее к шее Ивана, наблюдая, как буквы тают без следа, впитываются куда-то глубоко. - Кровь, - и еще одно слово, сменившее хозяина. «Моя кровь, твоя жизнь, синее небо, зеленая степь, алый огонь, дикая воля» Дюжина слов, очень много смыслов, заклинание жизни вольного степняка. Эрдэнэ, отпустив от себя «волю», посмотрел в затуманенные болью глаза Ивана, судорожно хватающего ртом воздух. Дед сказал, если хочешь, чтобы сила точно никогда не могла попасть к мальчику – отдай двенадцать. Если хочешь, чтобы она точно никогда не попала к духу Цзиня – отдай все. Монголия засомневался накоротко, потерся щекой о щеку юноши – и решительно содрал с собственного загривка последнее, тринадцатое слово. Бессмертие. И прижал его к Ивану, чувствуя, как колет пальцы, как внезапно слабо стало во всем теле и сухо во рту. - Все, все… - пробормотал он, не зная, то ли держит юношу, то ли уже сам держится за него. То, что шея у Ивана осталась чистой, Эрдэнэ не смутило, как и то, что у самого надписи вроде как остались. Есть связь, есть идеальный сосуд, готовый, если что, принять в себя свирепую степную мощь и не разломиться под ее напором. Постоял еще немного, гладя вздрагивающего Ивана по голове, пачкая темно-красным его светлые волосы. Отстранился с трудом, здорово склеились тела от той крови, что натекла из раны, сейчас уже почти закрывшейся. Задумчиво поразглядывал багровые разводы на груди и животе Ивана, прослеживая их кончиками пальцев, бормоча вслух то, что в другом состоянии и думал бы осторожно. - Красивый какой. Очень красивый, - Монголия усмехнулся, отчасти даже радуясь тому, что юноша настолько оглушен произошедшим, что ни соображать толком, ни сопротивляться уже не может. – Дай-ка я еще и попробую… Он ладонью вытер кое-как пятно на груди Ивана слева, наклонился к нему, сначала касаясь кончиком носа, по-звериному шумно втягивая аромат чужого тела, сейчас изрядно забитый посторонними запахами. Примерился и с силой зажал кожу в зубах, прокусывая насквозь и с удовольствием слизывая мелкие алые капельки. - Эрдэнэ! – новая боль, внезапно, немного отрезвила, и Иван, борясь с новым приступом дурноты, непонимающе, даже обиженно посмотрел на укусившего его Монголию. - Не кричи, - Эрдэнэ выпрямился, прицокнул языком, с нескрываемым удовольствием облизывая собственные губы. – Вкусный. Белый и вкусный, - и рассмеялся странным дребезжащим смехом. – Теперь в тебе есть моя кровь, а во мне – твоя. Можем называться братьями. Он покачал головой, задумался было над словами шамана шаманов, тех самых, о братьях, но особо далеко и плодотворно мысль не продвинулась. - Дай мне еще… - Эрдэнэ снова наклонился к лицу Ивана, обхватывая за пояс, ощущая, как опять начинает клеиться кожа к коже. Снова притерся губами к губам, поводил немного ими и прокусил ивановы по очереди, в ответ на болезненный вскрик гладя юношу по пояснице. Облизал раз, и еще, и еще, тревожа ранки, дурея от вкуса крови – именно этой, именно этого странного урусского духа всей их земли. Иван, у которого чем дальше, тем больше кружилась голова, только беспомощно хватался за плечи Эрдэнэ, не сопротивляясь ничему из его действий, а потом вокруг резко стало темно и неощущаемо-хорошо.