Гроза

Гроза разразилась на полную мощь своей необузданной силы, ломая ветви качающихся деревьев, срывая и разбрасывая по дорогам хлипкие рекламные щиты, звеня оглушающим треском, кромсая болезненно-черное стонущее небо яркими, колючими нитями на неровные части. Ураганный ветер, почти сносивший машину с дороги, и бьющие по лобовому стеклу потоки воды до одури раздражали Шнайдера, несколько часов колесившего по городу на попутках в безуспешных поисках Пауля. Он уже проверил больше десятка злачных мест, в которых в последнее время Ландерс был завсегдатаем, оставалась всего пара заведений, и он как раз подъезжал к одному из них, когда особенно пронзительная молния на бесконечно-долгое мгновение осветила все вокруг неестественно-белым, в следующую секунду обрушив на город всю свою гремящую ярость. Шнайдер крепко зажмурился, сделал глубокой вдох, как перед прыжком с высоты, и, натянув воротник по самую макушку, бросился сквозь ледяные потоки к дверям очередного бара. Чуть привыкнув к дымной полутьме, он окинул взглядом небольшое захламленное помещение и, наконец-то, увидел разыскиваемого друга. Пауль сидел за стойкой и, судя по его сгорбленной спине и характерным нервным движениям руки, был стельку пьян. Он умудрился вставить трубочку для коктейля в бутылку и уже допивал её, положив голову на поцарапанную столешницу. Шнайдер осуждающе покачал головой, что-то прикинул для себя и решительно двинулся к нему. Разговаривать с Ландерсом было бесполезно и бессмысленно: он вообще вряд ли понимал, где находился и что вообще происходило за стенами облюбованного им еще с утра питейного «рая». Кристоф молча сдернул его со стула, слегка встряхнув и почти не встретив сопротивления, взвалил руку к себе на плече и поволок к выходу. – Э-э, куда? Верни меня обратно! – вяло пытался защититься Пауль от внезапного вторжения в личное пространство. Не тратя время на пустую болтовню, Шнайдер силой затолкал Пауля в машину, бросив отстраненно: – Завтра. Всё уже устроено. Приведи себя в порядок, на тебя больно смотреть. Пауль пропустил слова мимо ушей или же удачно сделал вид, что не расслышал, прикрывшись почти невменяемым состоянием. Он вообще в последнее время мало кого слушал и плохо что-либо понимал. В не просыхающий от алкогольного угара голове постоянно шумели голоса, теснились мысли одна ужаснее другой, носились обрывки недосказанных фраз, мелькали размытые картинки того страшного дня… Во время недолгой поездки Ландерса развезло окончательно, и он буквально вывалился из машины. Шнайдеру пришлось взять его под руки, чтобы он не рухнул в грязную лужу прямо перед воротами своего дома. В прихожей он все-таки умудрился растянуться, неуклюже зацепив пальто и обвалив на себя вешалку. – Мать твою! Да сколько можно? – Кристоф нагнулся помочь ему, когда дверь в спальню медленно открылась. Он окинул наполненную сквозняками комнату быстрым взглядом и переключился на пытающегося собрать конечности в кучу и подняться Ландерса. Зная, что Пауль в последние несколько недель избегал спальни и старался обходить её стороной, он отвёл его в кабинет и усадил в большое глубокое кресло у французского окна. – Я надеюсь на твоё благоразумие, – устало сказал Шнайдер и ушел, не дожидаясь ответа. Возле машины он неожиданно сам для себя обернулся, ощутив странное волнение, будто за ним кто-то следил. С тоской посмотрев на темные окна спальни, он сокрушенно покачал головой, особо не надеясь, что Пауль всё-таки возьмёт себя в руки. Тяжело вздохнув, Кристоф сел в такси. Ландерс достал из кармана флягу, с которой с недавних пор не расставался, и хотел уже по привычке приложиться к ней, ища забвения в одурманивающей терпкости, но слова Шнайдера не давали покоя, отдаваясь звоном в ушах. Он взглянул на фото в торжественной серебряной рамке, стоящее на столе справа и придвинул его ближе к себе. – Прости меня, я так виноват перед тобой. Я… Я обещаю, что завтра приду. Всё будет хорошо, мы всегда будем вместе, что бы ни случилось, – он бросил так и не открытую флягу и откинулся в кресле, прижимая к себе портрет. Застыв в неудобной позе, крепко держа фотографию возле сердца, он заснул коротким тревожным сном.

***

Зажатая в руках, неизвестно какая по счету сигарета медленно тлела, давая обманчивое ощущение тепла, я затуманенным взглядом наблюдала нервный танец витиеватых струек серо-голубого дыма, уносящихся сквозь непрекращающийся поток холодного равнодушного дождя высоко в безразличное почерневшее небо. Мои мысли стремились угнаться за ними, путаясь между собой, сплетаясь с порывами ошалевшего ветра, терзаемые и гонимые. Первое застенчивое признание… Первый обжигающий поцелуй… Последние слова… Это было невыносимо, меня выворачивало наизнанку от тупой саднящей боли за ребрами, от разрывающего на части непонимания, от гнетущего одиночества. Нужно было что-то сделать, иначе я бы сошла с ума от недосказанности и отравляющих разум догадок. Я подошла к двери кабинета и резко дернула ручку, но она не поддалась. Пауль закрылся на ключ, забаррикадировался от меня в своем непрошибаемом панцире молчания. На глаза навернулись горькие слезы обиды, меня затрясло, слова сами собой полились бессвязным потоком. – Пауль, открой дверь, пожалуйста! Что же с нами случилось? За что ты так? Почему... – заплаканная я сползла на пол, уткнувшись в стену затылком. Дыхание перехватывало, в ушах бухало без остановки, в горле застрял колючий ком, мешающий говорить, уже чувствуя подступающую истерику, я продолжала, стараясь быть убедительной: – Ландерс, отпусти меня, я тебя заклинаю! Если больше не любишь, если я не нужна, наберись смелости и скажи об этом, не мучь меня больше. Ни меня, ни себя… Только не молчи! Обхватив колени руками и опустив голову, я дала волю эмоциям, всхлипывая и заходясь рыданиями. Я не знала, сколько времени просидела возле кабинета, скуля, как побитая собака, за окном давно стемнело, по гулкому коридору ползли тихие чернильные тени, обступая меня со всех сторон, заливая дом и мою душу непроходимо-черным. Резко вскочив, я с силой ударила по двери кулаками. – Пауль, ты слышишь меня? – внутри что-то зашуршало, но ответом мне по-прежнему была звенящая тишина. Постояв еще пару минут в оцепенении, я приняла окончательное решение. – Спишь, наверное... Ну, спи. Знаешь, милый, этот месяц был очень тяжелым для нас, и если мы оба не предпримем хоть что-нибудь, то все окончательно рухнет. Тебе не мешало бы задуматься над этим. Так больше не может продолжаться. Я очень устала. Надеюсь, ты услышишь меня. В спальню я вернулась разбитой и потерянной, но с твердой уверенностью в правильности своего выбора. Спать не хотелось, но я усилием воли заставила себя лечь в кровать, собрав под спину все подушки. «Если ты не придешь сегодня, я уйду завтра…»

***

Пауль очнулся от резкого грохота, подскочил в кресле, испуганно озираясь по сторонам и пытаясь разглядеть в полумраке очертания комнаты. Когда сознание немного прояснилось, возвращая его в безрадостную реальность, он наткнулся взглядом на выпавшую из рук фотографию, осторожно поднял её и поставил на стол перед собой. – Ты только не уходи от меня… Склонив голову на сжатые кулаки и немигающим взглядом смотря на изображение счастливо улыбающейся пары на фоне цветущего весеннего сада, Ландерс просидел так до утра, пытаясь привести растрепанные мысли в подобие порядка. Несколько раз он срывался с места, шел твердой походкой к спальне, их общей супружеской спальне, но не решился войти. Как только рассвело, он принял душ и попытался привести себя в более или менее человеческий вид. Нужно было отправляться в больницу, Шнайдер уже ждал его там. – Её только что забрали. Пойдем пока, прогуляемся, кофе выпьем. Пауль послушно развернулся и зашагал следом за другом, не говоря ни слова, его колотило изнутри, похолодевшие пальцы непроизвольно дрожали, он еле держал себя в руках. – Я тебя умоляю, не нагнетай! Всё будет хорошо, её оперируют лучшие врачи. Ландерс только с растерянным видом кивал и продолжал упорно хранить молчание. Ожидание было невыносимо долгим, время, казалось, остановилось, загустело, обволакивая его звуконепроницаемым коконом, затягивая в пучину отчаяния. Пауль уже начал психовать, готовый начать орать и требовать ответов, когда, наконец, к ним вышел измотанный хирург и, отводя взгляд в сторону, сдержанно, с едва уловимыми нотками сочувствия в голосе сказал: – Мы сделали всё, что было в наших силах, теперь всё зависит от нее…

***

Снова ушёл ни свет ни заря. Снова ничего мне не сказал. Всю ночь бродил по дому привидением, но так и не пришел в спальню. Мое терпение когда-нибудь лопнет, разрушив все мосты, разорвав тонкие нити, почти не связывающие нас сейчас. Но я продолжала любить его так же сильно, как прежде, если позволяла подобные выходки. Дождь прекратился еще ранним утром, оставив после себя нескончаемые потоки грязных ручьев вдоль тротуаров, но на горизонте продолжало сверкать мертвенными белыми вспышками и грохотать со страшной силой. Мне было жутко и одиноко, а его в который раз не было рядом. Я слонялась по пустому немому дому, не находя себе места, пытаясь придумать отвлекающее занятие, но все равно, как зачарованная, возвращалась к окну и курила одну за одной. Пора было прекращать бояться до одури и жаться в испуге по углам. Мне надоела эта беспочвенная паника, лишавшая меня способности ясно мыслить. Пришло время преодолеть собственные страхи назло всем. Наперекор себе. Я собрала всю оставшуюся волю в кулак и направилась во двор. Низкое монотонно-серое небо давило сверху, подступая клочкастым туманом со всех сторон, периодически окрашиваясь в отдалении в светло-жёлтые цвета, расцветая тонкой алой полоской на самой границе с землей. «А все-таки красиво…» Я уселась на скамейку, прислушиваясь к заглушенным расстоянием раскатам, пока не осознала, что страха больше не было. Наоборот – далекая затихающая гроза меня завораживала. Впервые в жизни я не боялась ни острых хлыстов молний, ни тяжелого резкого грохота, ни даже пугающего чувства необратимости, вселяемого в меня плачущим обесцвеченным небом. Я потеряла счет времени, с наслаждением вдыхая густой ароматный после дождя воздух, подняв голову вверх, впитывая обретенное спокойствие и умиротворение. Тучи стали рассеиваться, постепенно пропуская ласковые лучи теплого полуденного солнца. Казалось, я его не видела его сотню лет. Оно было настолько ярким и ослепляющим, что я попыталась закрыться руками, но отворачиваться или прятаться было бесполезно: свет заливал все вокруг.

***

Пронзительный белый свет больно бил по глазам, не давая распахнуть их, все плыло и подергивалось разноцветной дымкой, что-то раздражающе пищало над ухом. Реальность постепенно обретала очертания: капельница, множество разных приборов с мигающими лампочками, а в огромное незаштореное окно пробивались настойчивые солнечные лучи, играя цветным калейдоскопом на скучных серых стенах. Пауль с блестящими от слёз глазами и долгожданной счастливой улыбкой...