Художник своего дела

Около двух недель Ифань безвылазно провел в палате, и если бы не книжки, лезть бы ему на стену. Каждый день его навещала сиделка, а вот интерн стал приходить на осмотр все реже. Ни от одной, ни от другого внятной информации о дате возвращения из отпуска хирурга Ифань не добился, а самостоятельно ходить до регистратуры еще опасался. Выздоровление превратилось для него в идею фикс: к приезду Тао он хотел быть максимально, насколько это возможно, в форме. Мелькнула правда, однажды мысль, что чем дольше он остается в больнице, тем больше шансов на общение, а может быть, Тао даже будет заботиться о нем, пока он прикован к постели, но Ифань очень быстро эту идею задавил: хотел быть в глазах возлюбленного мужчиной, а не жертвой. Временами Ифаню становилось гадко от того, что спустя столько лет он предстал перед Тао абсолютно беспомощным. Его подташнивало при мысли о том, как он выглядел на операционном столе: неестественно бледным, обмякшим, грузным, с развороченным залитым кровью животом. Слабые руки, запавшая грудь, искаженные черты лица, мало что общего имеющие с его повседневным выражением, дряблые от наркоза мышцы… Тао ему внутренности латал. Залез не в душу, а в тело. Куда уж ближе контакт. Возможно ли после такого влечение? Или остается только жалость, замешанная на брезгливости? «Он врач, профессионал, - усмирял себя в моменты таких размышлений Ифань, - я тогда был для него лишь пациентом». «Ты и сейчас лишь пациент», - шептал внутренний голос, но Ифань боролся с ним. Спустя две недели медленно прогуливаясь по коридору, Ифань краем глаза заметил того самого молодого врача, которого принял за соперника. Тот внушал что-то медсестре, а переговорив, скрылся в лифтовом холле. Молясь, чтобы женщина не ушла, Ифань двинулся к ней и, к его облегчению, успел завести разговор. От нее он узнал, что молодой доктор брал неделю отгулов, и уже давно успел вернуться. Впрочем, как и Тао, который тоже приступил к работе после отпуска, пусть и на несколько дней позже. Так Ифань укрепился в своих подозрениях насчет отношений этих двоих и осознал, что Тао его избегает – ведь не появился же тот ни разу, не поздоровался, на глаза не показался и новых книжек не принес. От этого стало горько, хоть ничего неожиданного и не произошло. Решив, что вызывать Тао к себе в палату – только действовать ему на нервы, Ифань отложил мечту увидеться и вплотную занялся вопросами здоровья. Теперь ему уже следовало выполнять рекомендованные физические упражнения, а кроме того, разрешалось гулять в парке при больнице. В одну из таких прогулок он, утомившись, разместился на скамейке под сенью раскидистого гинкго. Солнце припекало, но в тени дерева сидеть было хорошо, ароматы нагретой земли, листвы, старой высохшей лавки, сплетаясь, вытесняли воспоминания о медикаментозных запахах. Ифань неосознанно держался за живот: от хождения и физических упражнений неприятно пульсировал весь торс ниже груди. Легкий ветерок овевал лицо, даря свежее ощущение. Измотанный всем случившимся Ифань поддался ему, откинулся на спинку скамейки и закрыл глаза, позволяя ласково перебирать пряди волос и выдувать из тела омерзительное напряжение. Мимо сновали люди: слышались разговоры, стук подошв по потрескавшемуся от времени асфальту, шорох инвалидных колясок. Звуки доносились издалека, как из соседней комнаты. - Ифань, ты спишь, что ли? Сонное умиротворение мигом как рукой сняло, Ифань повернул голову на голос и открыл глаза. У Тао было немного смущенное выражение лица. Он стоял напротив, одетый не по-докторски, держа на согнутом локте легкий плащ и барсетку. - Нет, я просто прогуливался и… - Отдыхаешь. Я присяду? Как будто ему можно было отказать! Ифаня хватило лишь на вежливый кивок. Тао небрежно сбросил свою ношу, подтянул на коленях брюки и опустился на скамейку. В офисной одежде он казался абсолютно незнакомым, хоть ему и шла строгая черная рубашка, застегнутая на все пуговицы. На жилистом запястье Ифань заметил простой, но элегантный серебряный браслет. Непривычно было видеть его официально одетым, он прочно запомнился сорванцом в потертых джинсах и удобных толстовках, новый же Тао легко вписывался в образ успешного предпринимателя, у него даже черты лица заострились по-волевому, а стройное тело, угадывающееся под тонкой рубашкой, говорило о том, что его хозяин следит за собой, и худоба – следствие занятий спортом, а не плохого питания, как это было несколько лет назад. - Как ты? – спросил Тао. - В порядке. Он недоверчиво приподнял брови. - Нет, ну тяжело, конечно, но терпимо. Думаю, для моего ранения я восстанавливаюсь быстро. Тао мимолетно улыбнулся, в глазах его полыхнул теплый отблеск. - Что верно, то верно. Ифань, почему ты до сих пор от меня не отказался? Вот так запросто, без плавного перехода. Задал вопрос, а Ифань даже не успел морально подготовиться, он и так был слишком дезориентирован тем, что Тао сам подошел к нему и заговорил дружелюбно. Потребовалось время для вычленения связного ответа из каши в голове. - Потому что чувства к тебе не похожи на испытываемые мной ни до, ни после тебя. Все другие кажутся заменителями. Ифань ждал, что Тао начнет пылко доказывать ему его неправоту, приводить аргументы, возмущаться и требовать сформулировать отличия, но этого не произошло. Тао лишь кивнул и машинально облизнул подсохшие губы. - Прокатимся? – спросил он, прокручивая на пальце связку ключей. Ифань подумал о том, что его запросто может скрючить в машине, но черта с два он откажется от предложения. Тао помог ему подняться и даже подставил плечо. Ифань испытал неловкость, но все же ухватился за руку: куда более глупо было бы плестись, согнувшись и подволакивая ушибленную ногу, как зомби. У Тао оказалась неплохая машина среднего класса, черная, как смоль, свежевымытая. На пассажирское сиденье был наброшен мягкий плед из светло-коричневого плюша, который наводил на мысли о выпотрошенных и сшитых воедино детских игрушках. Это была не та ситуация, чтобы шутить над странными вкусами, и Ифань промолчал, а вскоре, когда Тао начал заботливо подтыкать плед ему под поясницу, понял, что вещь принесена в машину исключительно ради его удобства. Тао забрался на водительское место, перегнулся, достал с заднего сидения крупного мягкого мишку и требовательно протянул. Тут Ифань заткнуться уже не успел. - Это что, мне в подарок? – выпалил он, глядя в серьезное лицо напротив. – Очень мило, но можно было обойтись букетом роз. И прикусил язык, потому что Тао мог неверно истолковать шутку и решить, будто он слишком много навоображал себе. Но тот лишь лениво рассмеялся, не размыкая губ, осторожно уложил медведя на торс поверх больничной робы и, придерживая рукой, чтобы не упал, пристегнул ремень безопасности. - Ты смотри, что творится: никак за столько лет чувством юмора обзавелся? – поддразнил Тао, и в его глазах наконец-то появилось знакомое плутовство. - Я - то, что надо! – шутливо похвастался Ифань, вновь мысленно отвешивая себе оплеух. Тао скептически хмыкнул и отвернулся к рулю. - Спасибо, - запоздало поблагодарил Ифань за медведя: с ним давление перераспределялось и ремень не жал на повязки. Вместо ответа Тао кивнул лобовому стеклу и завел машину. - Я сегодня не работаю, - зачем-то проинформировал он, - только в банк сходил, кредит закрыл и… - Пришел поговорить? Тао снова качнул головой. У Ифаня на языке вертелся вопрос о том, как посмотрит на это его бойфренд, но он бы скорее из салона автомобиля на ходу выпрыгнул, чем заставил вспомнить о сопернике. - Если станет нехорошо, не терпи, скажи, - проинструктировал Тао, тоном давая понять, что все разговоры откладываются на потом, уверенно положил руки на руль и тронул машину. Он вел мягко, плавно, без суетливости выруливая на проезжую часть, аккуратно перестраиваясь, держась на низкой скорости. Ифань понимал, что Тао особенно внимателен и чуток из-за него, и был благодарен – дискомфорт не ощущался. Он сумел найти такое положение тела, при котором ныло минимальное количество мышц, и, в общем-то, даже наслаждался поездкой. Присутствие Тао действовало как дополнительная доза обезболивающего. Ифань запрещал себе думать о том, куда они едут и о чем будут говорить. Поездка была недолгой, вскоре они свернули в спальный район, немного попетляли по улочкам и припарковались перед ничем не примечательным жилым домом. Тао помог своему пассажиру выбраться из нутра автомобиля, сдернул с его плеч приставший плюшевый плед, закрыл двери и вдруг подошел вплотную, так что Ифань почти чувствовал его дыхание и невольно фокусировал взгляд на приоткрытых черешневых губах. Не осознавая, что делает, Ифань инстинктивно подался вперед, намереваясь поцеловать, но Тао уклонился. Не сделал несколько шагов в сторону, не начал возмущаться, не оттолкнул – просто откинул корпус назад. - Свихнулся на старости лет? – прохладно поинтересовался он, а Ифань зажмурил глаза от разочарования. – Так, держись за меня, тут неприятный подъем. Ифань и сам мог бы пройти к подъезду, а потом преодолеть неудобную лестницу, которую по странной прихоти архитекторов нельзя было миновать на пути к лифту, но Тао приобнял за поясницу, поддерживая, и возражать не хотелось. Так они и поднимались на несколько этажей выше – Тао заботливо не отпускал. На пороге жилища у Ифаня екнуло сердце, он не желал видеть следы присутствия в доме чужого человека, однако его опасения развеялись, едва он очутился в спальне, единственной комнате в квартире. Она была слишком маленькой для двоих, а кровать, на которую Тао усадил его, предварительно накидав под спину одеял, подушек и свитеров, рассчитана лишь на одного человека. Впрочем, Ифань быстро сообразил, что квартира нежилая: слишком мало личных вещей, тонкий слой пыли на поверхностях, душно. - Я здесь уже давно не живу, - пояснил Тао, открывая окно и наскоро протирая пыль забытой на подоконнике футболкой, - но арендная плата невысокая, я могу себе это позволить, поэтому держу квартирку за собой на всякий случай. - На какой такой случай? – с подозрением спросил Ифань. Тао метнул на него скорый острый взгляд. - Иногда мне хочется побыть в одиночестве, тогда я возвращаюсь сюда. А бывает, на мою голову сваливаешься ты. - Ты устаешь от него? – брякнул Ифань прежде, чем успел осмыслить свои действия. - Я думаю, это не твое дело, - обманчиво мягко произнес Тао. Мучительное мгновение они смотрели друг другу в глаза, Ифань явно проигрывал. Тао сжалился и разорвал зрительный контакт. - Хочешь воды? Я принесу чего-нибудь выпить. Он исчез на кухне, в его отсутствие представился шанс приглядеться к обстановке. Маленькое жилище было обставлено скудно. Фанерная кровать, шаткий компьютерный стол, какие ставят в комнаты школьникам, табуретка – вот и вся меблировка. На столе в беспорядке валялись книги с заломленными корешками, альбомные листы, непригодные потрепанные кисточки, огрызки тупых карандашей и посеревшие от частого использования ластики. К стене была прислонена большая рама, примерно два метра на метр, занавешенная простыней. Любопытства она не вызывала, потому как картины – последнее, что на данный момент волновало Ифаня. Тао вернулся с двумя бокалами вина. Хрустальные сосуды сильно контрастировали с обшарпанной обстановкой. Перехватив удивленный взгляд и верно его истолковав, Тао пояснил, усаживаясь в своих отглаженных брюках прямо на пыльный подоконник и стопой подтягивая табуретку ближе: - Я, вообще-то, непритязательный, но вино пью только хорошее и из изящных бокалов. Иначе какой смысл? Ифань принял из его рук бокал, в котором плескалось гораздо меньше, чем было налито у самого Тао. - Мне можно? - Немного не повредит. Тао подставил свой бокал, и они без тоста чокнулись. После омерзительных больничных соков вино на языке показалось особенно прекрасным по вкусу. - Ты женат? – будничным тоном спросил Тао, отчего Ифань закашлялся, поперхнувшись вторым глотком. - Н-нет. А поче… - М-м, извини, я был уверен, ты уже давно семейный. Ифань так сжал бокал, что он чуть не выскочил из вспотевшей ладони. - Интересно, как это могло случиться, если в моей жизни появился ты и спутал все планы? – процедил он, мрачно наблюдая, как масляная пленка стекает по хрустальной стенке. - При чем тут я? Запрещал тебе, что ли? Злое бессилие сковало Ифаня по рукам и ногам. Ему столько хотелось высказать, что невозможно было выбрать, с чего начать, как из спутанного клубка мыслей вытащить ниточку, чтобы при этом не вывалились другие. - Я же сказал тебе: ты единственный такой, больше ни с кем подобных чувств я не испытывал. - Ну, так женятся не только по любви. Ты ведь и сам собирался так поступить. - Пока не узнал, что бывает по-другому. Тао задумчиво причмокнул губами, глядя в свой бокал, и кивнул, засчитывая очко в пользу собеседника. В то же время Ифаню остро захотелось задать контрвопрос про большеглазого бойфренда, но он не решился, боясь услышать демотивирующий ответ. - Так ты разведен или просто не женился? Ифань не выдержал и залпом допил оставшееся вино. Ему казалось, над ним издеваются. - Не женился. Более того, с кем бы ни встречался, долго это не длилось. - Пф-ф, нашел чем удивить, каждый третий не может определиться и меняет партнеров по первому неудобству. - За что ты так со мной? – взмолился Ифань. – Пойми же, дело в том, что меня никто не трогал так, как ты. - За что? – вздернул бровь Тао. – О, неужели не догадываешься? Слушай, я пытаюсь понять, насколько ты серьезен и как вообще видишь наши отношения. Потому что мое и твое видение «любви до гроба» может сильно различаться. Не хочу, знаешь ли, поверить, а потом обнаружить, что был для тебя незакрытой графой в табеле. - Думаешь об отношениях со мной? – быстро среагировал Ифань. Тао картинно закатил глаза. - Ты слышишь то, что хочешь. Я пока хочу сказать, что выясняю твои истинные мотивы. - Люблю тебя. - Ты раз пять уже это повторил. Только как можно любить незнакомого человека? Ты просто помнишь, как тебя будоражил мальчишка-студент. Но ведь многое поменялось с тех пор. Еще вина? - Хочешь убить меня после того, как спас? - Не драматизируй, это всего лишь вино, качественное притом. Я врач, я знаю, что делаю. Ифань подставил бокал, и Тао дозировано наполнил его, после чего долил в свой. - Так это и есть профессия, которую я не смог угадать? Ты хотел стать врачом? - Хирургом, если точнее. - Мне следовало догадаться: у тебя было столько анатомических рисунков… И плакат этот: «Рисую, чтобы потом спасать вам жизни» - как-то так он звучал, верно? - Ну да, соображалки тебе на тот момент не хватило. Я копил на обучение в столичном медицинском ВУЗе, мне требовалось привлечь клиентов – вот я и придумал выставить на всеобщее обозрение плакат и анатомическую графику: вдруг кто-нибудь впечатлился бы, да помог мне. - Ты мог стать художником. - Мог. Но я с детства знаю свое призвание. Умение восстанавливать человеческое тело кажется мне волшебным. Люблю здоровых людей – это красиво, а болезнь или травма вносят искажения. Чудесно, когда изъян можно исправить хирургическим вмешательством. Разрезал, лишнее удалил, зашил. Все просто. - Просто? – с опаской переспросил Ифань. – Странно. Это же такая ответственность… Я бы волновался до седых волос при каждой операции. - Но я не ты, - возразил Тао, - меня операции успокаивают. Можно сколько угодно нервничать, но когда перед тобой на столе пациент, быстро понимаешь, что твоя паника его убьет. И когда приходит это осознание, волнения исчезают, остаются трезвый расчет и вдохновение. Ифань не сумел подавить дрожь, и Тао ее заметил. - Вот тут мы снова возвращаемся к вопросу о незнакомых людях, - невесело рассмеялся он, - ты ничего обо мне не знал, считал этаким бестолковым студентом дизайнерского факультета. А я могу глазом не моргнув всадить нож в живот человеку. Ты смотрел на милого парнишку, а я угадывал, где у тебя сердце, почки, печень… Мне нравилось представлять, какой ты внутри. Это тебя не смущает? Холодок отторжения пробежался по телу Ифаня, странно было осознавать, насколько отлично восприятие Тао от восприятия среднестатистического человека. Как будто увидел что-то, непредназначенное постороннему взгляду. - Моя селезенка оказалась в точности там, где ты ее прикидывал? Тао скупо улыбнулся. - И что, ты мысленно сканируешь внутренности каждого человека? – не сдержал любопытства отошедший от первого шока Ифань. - Нет, конечно. Только тех, кто мне нравится. Тебе захотелось бы заглянуть под одежду дряблому, испорченному излишествами старикану? Ифаня передернуло. - Боже, упаси! - Вот и меня не тянет выяснять, что под кожей у таких субъектов. Но пациентов не выбирают, и редко попадаются красивые люди, приходится работать с тем, что есть. Ну а когда на операционный стол кладут, предположим, симпатичную молоденькую девчушку… тут не до эстетики, становится грустно. Так что моя привычка «вскрывать» понравившихся людей – чисто умозрительное хобби. Ифань прикрыл глаза, справляясь с нахлынувшими впечатлениями. - Прости, для меня это пока звучит жутковато. Скоро привыкну. Тао досадливо скривил губы, заглянул в бокал и сделал слишком большой для ценителя вина глоток. - Скажи мне, что не так? – повысил он голос, размашисто катая вино по хрустальным стенкам. – У нас в интернатуре был случай: скорая привезла мужчину, уже на пороге больницы у него остановилось сердце. Это был первый наш серьезный пациент, мы под руководством опытных врачей сделали все как надо, откачали его. И когда самое сложное уже оставалось позади, я взглянул на других интернов и увидел, что они все перепуганы и дрожат. А я испытывал восторг от спасения человека. Восторг и прилив сил. Скажи, Ифань, кого ты хотел бы видеть своим хирургом: человека, который трясется от паники и мысленно молится, чтобы не совершить ошибку, или того, кто наиболее спокойно и уверенно чувствует себя со скальпелем в руке? И я, и они, спасаем жизни, возвращаем здоровье, только я делаю это эффективнее. Так почему ты сейчас смотришь на меня как на прокаженного? Мы различаемся лишь реакцией на стресс. Ты же недавно мне в любви признавался, чуть ли не на колени падал! Одиннадцать лет меня ждал, практически без надежды! Что вдруг изменилось? Я не хочу видеть это выражение лица, Ифань! Я ведь не бессердечный, ты делаешь мне больно! Тао с такой силой поставил бокал на подоконник, что он жалобно зазвенел и запрыгал, перекатываясь на круглом основании. На лбу хирурга залегла складка, а лицо его осветилось мрачным удовлетворением, будто он получил то, что хотел, заранее зная: результат не обрадует. Испуганный его отчуждением, Ифань испытал потребность сделать или сказать нечто, могущее вернуть его расположение. Он не мог видеть себя со стороны и терялся в догадках, что такого разглядел Тао, вызвавшего подобную реакцию. - Я сказал, что для меня это жутковато, но также и заявил, что скоро привыкну. Я клерк, Тао, раны и кровь видел только в фильмах. И я, в отличие от тебя, обычный. Не ждешь же ты, что человек, которого столкнули в пруд, упадет с блаженством на лице? В первые секунды это недоумение и страх. Но, Тао, черт возьми, чтобы заставить меня отвернуться от тебя, ты должен был сказать, что похищаешь людей и ставишь над ними опыты в подвале. А так, я только привыкну к температуре воды и все равно поплыву к тебе. - Очень образно, - криво усмехнулся Тао. - Уж как в голову пришло. Знаешь, я ведь волновался о том, что ты чувствовал, когда проводил операцию. Вывернутое нутро – вряд ли привлекательное зрелище. А я, как никак, не сочти за самоуверенность, претендую на близость с тобой. После твоих слов про трезвый расчет мне даже легче стало. Больше шансов на лояльность. - Господи, да на мне свет клином, что ли, сошелся? – всплеснул руками Тао, но как бы убедительно ни звучало его раздражение, чувствовалось, он польщен. Ифань ухватился за сквозящее в его голосе скрытое довольство, как за спасательный круг. - Послушай, Тао, я отдаю себе отчет в том, что практически тебя не знаю, но это ведь поправимо, так? Куда важнее чувство близости. Когда тебе было девятнадцать, мы от силы раз пять виделись, но и этих встреч хватило, чтобы я решился оставить знакомую дорогу и попытать счастья с тобой. Все потому, что ты казался таким родным и нужным… И вот, я увидел тебя снова спустя одиннадцать лет, и знаешь что? Ты мне все еще ближе тех, с кем я общаюсь годами. - Хорошо, Ифань, - хлестко подытожил Тао, - как насчет дружбы? Вопрос так обескуражил, что первые мгновения ответ не находился. Напряженный разговор затянулся, вымотал все нервы, и больное тело напомнило о себе. У Ифаня ужасно ныла грудь, в животе ворочался большой острой камень, дышать становилось сложно. Ему хотелось лечь, закрыв глаза. Тао представал мучителем. - Ты все еще ненавидишь меня? – тихо спросил Ифань. – Каждый раз, как думаю о тебе, когда вижу тебя, дыхание сбивается с ритма. Как будто забываю дышать. Вот сейчас смотрю и не могу вдохнуть… Конечно, я соглашусь на дружбу – а что мне остается? Но ты должен знать, что с моей стороны всегда будет скрытый подтекст. Ифань прервал нервное хаотичное разглядывание обстановки и посмотрел прямо в глаза, считывая невысказанное. Под его взглядом Тао ощутимо заволновался, заерзал. Уголки его губ опустились, а на лице проступило страдальческое выражение. - Почему это вдруг я чувствую себя неправым? Будто причиняю тебе боль. Это ведь ты виноват! Ты из меня весь дух вышиб! А смотришь на меня как на предателя и палача. - Да что я-то тебе сделал? – не выдержав, заорал Ифань, тут же схватывая острую боль под ребрами. – Это ты поверил той чуши, что несла Мэй! А я изо всех сил пытался тебя вернуть: торчал вечерами на набережной, караулил у торгового центра, звонил раз двести… Даже в полицейский участок заглядывал! Строишь из себя жертву, пользуясь моей тоской по тебе, а сам не удосужился даже проверить ее слова! Тао потемнел лицом и качнулся вперед, теряя равновесие, но вовремя оперся ногой о край кровати. - Ты действительно думаешь, я принял бы ее россказни на веру? Я послал ее к черту, а она дала мне доказательства. - Какие еще доказательства? – чувствуя, как кровь отливает от лица, просипел Ифань. – Доказательства чего? Тао, мать твою, чему ты поверил? Я не лгал тебе! - В тот день, когда у нас должно было состояться свидание, а она пришла ко мне, я увидел вашу переписку. Ты до сих пор обращался к ней как к своей девушке, называл ласковыми прозвищами, планировал совместное времяпрепровождение… Сообщения же, которые я получал от тебя, больше похожи на выписки из органайзера: встреча во столько-то там-то. Не было ничего, что показывало бы, как я тебе дорог. - И это все? – мрачно хохотнул Ифань. – Я волновался и боялся как-то не так к тебе обратиться. А что касается манеры общения с Мэй… Это была лишь привычка. В действительности ни в одно из ласковых обращений я не вкладывал настоящих чувств. Слова-пустышки. Я мог резко перейти на деловой тон общения, но это повлекло бы расспросы, а выяснение отношений на расстоянии – не лучший вариант. Я ждал ее возвращения, чтобы бросить. Помнишь, я отложил свидание? В тот день я объяснил все Мэй и расстался с ней. В чертов понедельник я был уже официально свободен и хотел предложить тебе стать моим парнем. В ярости Тао оскалился и зарычал. Его трясло от злости, руки сжимались в кулаки. Объяснение еще сильнее взбесило его. - Да неужели! – сквозь сжатые зубы выдавил он. – А со своим парнем ты, похоже, расстаться забыл. Хотя зачем, если тебе ни на нем, ни на мне жениться не предстояло? Как будто реальность раздвоилась, и Ифань попал в чужой событийный «рукав». Он тупо смотрел на любимого и не мог осмыслить, из какого ночного бреда тот извлек мифического парня, почему поверил в его существование. - Очередная легенда Мэй? – слабо предположил он, слишком удивленный даже для ответной злости. - Легенда, ха! – казалось, Тао хочет его ударить. – Сейчас-то можешь уже перестать отпираться! - О каком парне ты говоришь? - Да о том самом блондинчике в твоей квартире! - А? – опешил Ифань. – В моем доме? Как ты вообще узнал, где я живу? Тао насуплено отстранился. - Позвонил Мэй и спросил. - Вы что, еще и телефонами обменялись?! Тао глазами метнул в его сторону молнии. - Ты же сам дал ей мой номер. У Ифаня начали иссякать запасы изумления. - Интересно, для чего бы мне понадобилось это делать? Чтобы стервозная бывшая невеста познакомилась поближе с моим настоящим возлюбленным? - Она звонила мне, чтобы поглумиться. Сказала, у тебя нет от нее секретов, и ты преподнес ей мой номер в подарок. После этого я сменил симку. Все же Ифань слишком вымотался, ему требовалась капельница и восстановление сном. Мысли путались, а осознание того, что в данный момент решается их с Тао общее будущее, выжимало последние соки. Ифань отчаянно напрягался, как солдат, который не может не выполнить задание. - Она либо стащила его из моего телефона, либо списала с оборота портрета, - устало сообщил он после непродолжительного мозгового штурма. - Окей, пусть так, но живой блондин, готовящий тебе ужин, - доказательство повесомее. - Какой блондин? – схватился за голову Ифань. – Уверен, что Мэй назвала именно мой адрес? - Да. Абсолютно точно. Я видел свой портрет на тумбочке. Помятый и испачканный, кстати. - Так это ты его стащил? – озарило Ифаня. – Я всю квартиру перерыл, не мог найти. До сих пор на Мэй грешил. - Я в этот рисунок душу вложил. Конечно, я его забрал, после того, с чем столкнулся. - А теперь объясни, что произошло. Тао не сдержался и отвесил пощечину воздуху в нескольких сантиметрах от лица Ифаня. - Что случилось? Я на свою гордость наступил. После встречи с Мэй хотел выкинуть тебя из сердца, но не смог. Решил дать второй шанс, несмотря на то, что умом понимал: ты можешь повторно обмануть, а я тебе с радостью поверю, просто потому, что так хочу. У тебя даже поздно вечером был выключен телефон, поэтому я хотел приехать поговорить к тебе - пришлось узнавать адрес у Мэй. Можешь представить, чего мне это стоило? Как я себя чувствовал?.. Я приехал, а дверь открыл какой-то тощий блондин в обтягивающих шмотках. У него еще взгляд такой, будто он каждую секунду кончает. Знаешь, что он мне сказал? Что он твой парень, прекрасно знает о моем существовании и ничего против не имеет. Улыбался, скотина, и рассказывал, как ты поймал его на трогательную историю о школьной влюбленности. До сих пор жалею, что не вмазал ему. Ифань уронил голову на руки и глубоко вздохнул. Еще до окончания монолога он сообразил, что к чему, и острое сожаление залило его до краев. Если бы он только был менее наивен и не доверял Мэй… - Это ее младший брат, - констатировал Ифань, печально глядя на колени сквозь просветы между пальцами. – Двоюродный, бедный родственник, она вертит им, как хочет. В тот день он вывозил ее вещи. Видать, подговорила «пошутить». В наступившей тишине можно было услышать, как поскрипывают рассохшиеся двери. Почти осязаемый кошмар заполнял тесную комнатку. Тао шумно выдохнул и, с грохотом уронив табуретку, спрыгнул на пол. - Ты не лжешь мне? Ифань ощущал, как он над ним нависает сверху, сверлит взглядом затылок, заглядывает на беззащитно подставленную шею. На ответ вслух его не хватило, он лишь отрицательно покачал головой. - Э-это что значит… Она все же сумела обвести меня вокруг пальца? Ифань кивнул. - И я все это время… Невысказанное продолжение повисло в воздухе. Ифань сжал пальцы вместе и зажмурил глаза, борясь с подступающей дурнотой, его тошнило. Смутно угадывающееся чужое движение немного отвлекло от спазмов. Тао коснулся его рук, положив свои сверху. - Посмотри на меня, - позвал тот, но не получил ответа, - Посмотри. Ну же! Ифань медленно поднял голову, стараясь совладать с дурнотой, и открыл глаза. Он и сам не знал, какие эмоции ожидает увидеть: сожаление, гнев на Мэй, раскаяние, быть может? Но Тао глядел на него испуганно, как человек, попавший под колеса рока. - Это все чудовищно, Ифань, несчастный случай. Я недооценил злобу Мэй. - Я тоже, - прошептал Ифань. – Но, Тао, как ты мог подумать, будто я содержу штат мальчиков для своего удовольствия? Неужели я произвожу впечатление человека, способного на такое? Тао обескураженно покачал головой. - Но… ты был таким правильным, законопослушным, педантичным… Такие люди настораживают, кажется, как раз у них могут быть тщательно оберегаемые тайны, - растеряно проговорил он. – Когда я увидел того блондина, то подумал, что столкнулся, наконец, со скелетом в твоем шкафу. Ифань рвано выдохнул, усмиряя колотье под ребрами. Тао сгреб с подоконника вино, до краев наполнил бокал и жадно приложился. Было слышно, как он запойно глотает алкоголь. - Извини, тебе больше нельзя сегодня пить, - виновато сказал Тао, неловко покачивая бутылкой. - Даже этим не утешиться. - А если я приглашу тебя на свидание? Ифань от неожиданности вздрогнул и случайно выбил плечом из его рук бокал. - Свидание. Вместо нашего несостоявшегося. Воспрянувший было духом Ифань сразу же помрачнел обратно. - Одно единственное как компенсация? Нет, спасибо, мне не одного свидания не хватает. У меня их тысячи украли. - Ну не могу же я сразу предложить тебе руку и сердце. Вдруг ты будешь мямлить несмешные анекдоты, нудеть об индексе Доу Джонс и вытирать губы от соуса ладонью? Ифань не поверил своим ушам. - А если я буду остроумен и блистателен, то что? - Ну-у, для начала тебе нужно окончательно выздороветь… - многозначительно протянул Тао. Он уже практически не скрывал улыбку, хоть она и была пока слишком взрослой, вымученной. - Ты же не насмехаешься надо мной, ты серьезно? – без всякой радости спросил Ифань, готовый обидеться на злую шутку. - Серьезно. А насчет блистательности и остроумия… Тяжеловато тебе придется. Я знаю, что ты скучный и зануда, меня это устраивает, можешь не перенапрягаться. Тао переложил руки на колени Ифаню, перенес на них вес тела, подался вперед и влажно поцеловал ошеломленного мужчину. - З-зар-р-раза, - прямо в губы прорычал он, - все время хотел это сделать, еще с того момента, как увидел тебя на каталке. Но вряд ли это удалось бы списать на искусственное дыхание. Ошалевший от свалившегося счастья Ифань попытался встать, чтобы привлечь к себе, но Тао силой опустил его обратно, а потом сел рядом, обнимая за плечи. - Я не хочу портить момент и, честно говоря, не хочу спрашивать, но должен знать. Твой парень… - Он бросил меня. Ифань недоверчиво покосился на уже задорно и белозубо, совсем как мальчишка, улыбающегося мужчину. - Ну, технически, это я бросил его, - уточнил под его взглядом Тао, - но он сделал все для того, чтобы я так поступил. - Закатил истерику, требуя ответа? - Хуже. Заявил, что не может конкурировать с тобой и заранее обречен на провал. - Ты рассказывал ему обо мне? Тао замялся, прежде чем на долгом выдохе протянуть «не-е-ет». Потом встал, подошел к занавешенной картине, поколебался, уже держа руку на покрывале, и затем решительно сдернул его, открывая изумительный в своем совершенстве графический портрет. Ифань испытал странное смешанное чувство, увидев собственное огромное изображение, вычерченное в полный рост. На картине он, обнаженный, мирно спал полу на боку полу на животе, закинув одну руку за голову, а второй во сне расслабленно цепляясь за смятую простынь. Тугие мышцы реалистично вырисовывались на, казалось, вздымающейся от глубокого дыхания спине. Натянутая кожа груди лоснилась в утреннем свете, темнел аккуратный кружочек соска. Тао не постеснялся детально изобразить и самую интимную часть тела, которая начинала пробуждаться раньше хозяина. Ифаня облило жаром от смущения, он почувствовал, как густо краснеют щеки. Эта картина была слишком личной. Ее не должен был видеть никто, включая него самого. В ней сквозила безбрежная нежность, робкая трепетная любовь. Ракурс и общее настроение были такими, будто художник украдкой подглядывал за кем-то недосягаемым. Тао словно пытался незаметно коснуться его тела подобно первым утренним лучам. Несмотря на некий диссонанс, связанный с тем, что тело было хоть и похоже, но все же не его (ведь Тао никогда не видел его обнаженным), Ифань оказался впечатлен и полностью покорен. Он и представить не мог, сколько труда должно было уйти на такую огромную картину, сколько времени и сил. Не было ни одного участка, где бы Тао схалтурил – везде штришок ложился к штришочку, даже мелкие морщинки отрисовал виртуозно. Ифань оказался почти до слез растроган тем, каким прекрасным выглядел в глазах любимого. - Он начал ревновать, когда тебя и в помине не было, еще только когда увидел эту картину, - голосом разрушил звенящую тонкую магию Тао. – Он спрашивал, уж не мой бывший ли изображен, а я был неизмеримо зол на тебя и непередаваемо унижен, поэтому отвечал, что мужчина на картине - мой выдуманный идеал. На тот момент так и было: я считал, что сам выдумал все хорошее в тебе, польстившись на красивую внешность, за что и поплатился. На портрете ты вышел таким, каким я видел тебя до всей этой мерзости с Мэй. Возомнив, что воображаемый мужчина ему не соперник, мой парень стал уговаривать меня повесить картину в нашей квартире как чудесное украшение. Но рана в моей душе до сих пор не зажила, портрет ежедневно причинял бы мне боль, поэтому я занавесил его и оставил здесь. Он тогда еще не понимал моего поступка и злился, считая, что я закапываю свой талант. Тао задумчиво провел подушечкой пальца по скуле нарисованного Ифаня, а потом вперил горящий взгляд в него настоящего. - Он узнал тебя, Ифань, и догадался обо всем. Тогда, когда каталку завозили в больницу. Я не должен был в тот день оказаться там, но почему-то решил навестить своего парня, вышел в туалет, а тут прибегает он, бледный, расстроенный, и кричит, что я обманул его, что мне срочно нужно бежать… Я ничего не понимал, жутко тормозил, а он за руку тащил меня к операционной. - Спасибо ему, - отдал должное Ифань. Тао усмехнулся портрету и устало выдохнул. - А потом началось: «Ты меня не любишь, чуть что сбегаешь на другую квартиру, это потому что там его портрет, мне лучше знать!». Я до хрипоты объяснял ему, что он все равно в приоритете, что парень с портрета гад, и я знать его не хочу, но он продолжал отгораживаться от меня. Ставил в вину отказ ехать за границу, как планировалось, бесился от моего решения понаблюдать за твоим состоянием первые пару дней после операции. А наш отпуск превратился в сплошное выяснение отношений. Я так устал от него, что понял, наконец, насколько он мне, в действительности, как он и опасался, безразличен. Плюс к этому он невольно внушил, что вовсе я не переболел тобой, как самонадеянно мне казалось. Так что можно считать, в какой-то степени нашей сегодняшней встречей мы обязаны ему. - Я был бы ему благодарен, если бы не завидовал каждой проведенной с тобой минуте, - деревянным голосом сообщил Ифань. – Этот портрет – это нечто, правда. Я очень впечатлен. Ничего удивительного, я бы тоже жутко ревновал, если бы осознавал, сколько усилий мой возлюбленный потратил на другого мужчину. И долго ты рисовал его? В глазах Тао заплясали знакомые, предвещающие проблемы опасные огоньки, те самые, появления которых раньше так боялся Ифань. - Весь первый курс и семестр второго. Он скользнул взглядом по собственному творению, задержавшись на ноге. Ифань проследил направление и обратил внимание на пятку. Штриховка в этой области, и только в этой, отличалась небрежностью и хаотичностью. Создавалось впечатление, что пятку буквально процарапывали, со злости давя на холст. Местами там бумага была подпорчена лезвием и ластиком – видно, Тао эта часть картины далась труднее всего. - Можно считать этот портрет терапией. Я по штришочку выдавливал из себя все чувства к тебе, избавлялся от привязанности. Переносил любовь в образ, а злость преобразовывал в механические движения карандаша… Знаешь, откуда-то пошло поверье, что лучшими хирургами становятся художники. Наверное, в этом есть смысл: хирургу, как и художнику, особенно графику, нужны твердая рука, развитая мелкая моторика и отличный глазомер. Рисуя твой портрет, я заставлял себя думать о том, что таким образом работаю на свое будущее. Пусть уж ненависть выливается во что-то продуктивное, а не рушит меня изнутри. Как видишь, чистой агрессии на тебя и униженности разбитого сердца хватило на полтора года. Тао широко улыбнулся, отчего скулы его похудевшего лица проступили особенно четко, кожа на щеках натянулась, а под глазами, напротив, собрались тонкие морщинки. Все же он сильно повзрослел внешне, хотя через глаза еще выглядывал живой и здоровый, сильный духом открытый мальчишка. Тот, в которого так легко влюбиться без памяти. - Наверное, и мне надо было чем-то таким заняться, а то на одиннадцать лет застрял в понедельнике – кошмар любого человека, - пошутил Ифань и тоже неуверенно улыбнулся в ответ. - Так ты согласен попробовать со мной встречаться? Тао с карикатурно страдальческим видом вздохнул, сделал шаг к столу, порылся среди разваленного на нем хлама и выудил три смятых обрывка бумаги. - Ты думаешь, человек, который это хранит, может тебе отказать? Ифань мгновенно узнал свои больничные записки и не сдержал потрясенного возгласа. - То-то и оно, - заключил Тао, откладывая бумажки обратно. И в один миг Ифаня отпустило. Будто вытащили ужасную занозу, к присутствию которой он успел привыкнуть. Потревоженная рана вновь заболела, но это было в последний раз, теперь она уже могла затянуться. И, будто бы позволили полный вдох и долгий выдох, стало возможным нормальное дыхание, пусть легкие и резало с непривычки. На глазах Ифаня проступили невольные слезы, он ничего не мог поделать с этой сочащейся влагой. Он оплакивал промелькнувшие и ушедшие в тень одиннадцать лет, омывал слезами ставшие его единственным сокровищем недолгие часы, проведенные с юным уличным художником, плакал от облегчения, что не заставил себя идти безжизненной, но проторенной дорогой женатого на дочке партнеров директора компании. Рядом что-то причитал напуганный его реакцией Тао, но Ифань не разбирал слов, только слушал голос. И плакал от того, что он, «скучный и зануда», все равно любим. Твердый и острый Тао, имеющий, на самом деле, внутри мягкое горячее сердце, не выдержал и теперь судорожно всхлипывал, уткнув голову ему в колени, осторожно обнимая забинтованную талию. Его ладони грели тело и душу. И, наконец-то, все было хорошо.