Смеющееся солнце

Магазины парфюмерии и косметики — моя слабость! Я могу часами бродить вокруг помад, теней, тональников, всё это нюхать, пробовать на себе, сравнивать… и потом ничего не покупать. Я никогда не крашусь ярко, обычно мой повседневный make up — это чёрная тушь, немного белой-белой пудры и иногда чуть розоватый бальзам на губах. Но рассматривать все приспособления и средства для макияжа я просто обожаю. А уж когда я попадаю в отдел парфюмерии, то меня просто не оттащить. Как же я люблю пробовать разные новые ароматы! Не могу выйти из магазина, не побрызгав на себя какую-нибудь сладкую туалетную водичку. Вот и сегодня я зашла в магазин парфюмерии и косметики рядом с больницей. Всё-таки я решилась проведать Елену Анатольевну в один из первых августовских денёчков. Несмотря на то, что начался последний летний месяц, на улице было солнечно и достаточно знойно. В руках я держала пакетик с шоколадными конфетами, идти с пустыми руками было как-то нехорошо, только вот, кажется, все конфетки расплавились. О, нет, только не это… Как же долго я решалась на этот шаг! А вдруг она будет не рада меня видеть? А вдруг у меня не получится туда пробраться? Блин, как же трясется всё внутри, а ноги такие ватные, кажется, что они вот-вот перестанут меня держать. До тихого часа я решила не ходить, всё-таки пациенты в отделении… Столько мыслей в голове. Прохаживаясь между стеллажей с разным женским парфюмом, я активно пыталась внюхаться в каждый аромат и найти тот, который принадлежит моему Солнышку. Это было трудно… Практически невозможно среди бесконечного множества ароматов — цветочные, цитрусовые, запахи свежести и моря… Но какое-то шестое чувство заставило меня подойти к тому месту, где находились ароматы Paco Rabanne. Я понюхала несколько разных, и вот мне в глаза бросился очень красивый флакончик в форме бриллианта. Туалетная вода называлась «Lady Million». Осторожно взяв в руки эту красоту, я брызнула себе на запястье струйку, и спустя несколько секунд я почувствовала знакомый и любимый мной аромат! Ягодно-цветочный, с нотками мёда или ванили. Не могу разобрать, но я ясно ощущаю, как меня накрывает ностальгия. Так вот, чем пользуется Елена Анатольевна! Это же аромат для настоящей королевы! Неповторимо! Как известно, на разных людях один и тот же аромат может пахнуть чуть-чуть иначе, но это мне не помешало узнать его. Обязательно накоплю денег и куплю себе этот флакончик-бриллиант. Я достала из сумки телефон и взглянула на время, было 14:05. Тихий час уже начался, и меня затрясло ещё сильнее. Итак, Ксюша, давай, вперед! Нет, конечно, ты можешь сейчас выйти отсюда, пойти на остановку и поехать домой, но так поступают только слабаки. Всё будет хорошо, главное, держать себя в руках. На улице было знойно, казалось, что асфальт уже начинает плавиться, а вот у меня внутри всё холодеет от волнения. Я вошла на территорию больницы, и перед моими глазами возник тот момент, когда мы шагали по этой дорожке с Еленой Анатольевной всего каких-то три месяца назад. Как будто бы это было вчера. Мне показалось, что я чувствую, как её рука прикасается к моей, это происходит как будто сейчас… Рядом с больничным крыльцом стояла «Скорая помощь», кого-то привезли сюда. Надо же, люди бегут из больницы, а я иду сюда добровольно, и даже на капельницу согласилась бы. Я зашла в просторный вестибюль, здесь было тихо, и только со стороны приёмного покоя раздавалось несколько голосов. В будке у входа сидела вахтерша и, презрительно глядя на меня, хриплым голосом произнесла: — Девушка, вы куда? Посещать нельзя во время тихого часа. Часы посещения с 10 часов до 11 и с пяти до шести. Итак, уже началось, не пускают, значит. Но ничего, я так просто не сдаюсь. — Нет, я не посещать, — пробормотала я, но быстро сообразила, что соврать, — У меня мама здесь медсестрой работает, можно я ей передам ключи и уйду? Лучше сказать, что моя мама медсестра, врачей-то она наверняка всех знает. — Давайте, я передам, нельзя в тихий час посторонним ходить по отделениям, — всё так же хрипло и совершенно без эмоций продолжала вахтерша. — Я Вас очень прошу, мама попросила меня отдать ей ключи в руки, а то она вечером домой не попадёт, — больше всего я боялась, что она спросит сейчас, как имя и фамилия мамы. Вахтерша нахмурилась, что-то достала из корзинки, стоявшей рядом с ней, и протянула мне. В руке она держала синенькие бахилы. Кажется, сегодня фортуна на моей стороне. Как быстро сдалась вахтерша. — Ой, спасибо Вам огромное! — улыбнулась я, и, нацепив бахилы, завернула за угол, пока она не передумала. Я встала и огляделась, пахло аптекой и спиртом. Если пойти прямо по этому мрачному и печальному коридору, то попадёшь в приёмный покой. Ух, помню я, как меня привезли сюда ночью на «Скорой» с жуткими болями в животе. Когда я ждала своей очереди, мне хотелось выть, помню, как мама ходила вокруг меня и нервно кусала губы. Я была уверена, что у меня что-то страшное, и меня обязательно будут резать. Но кто же знал, что всё закончится именно так? Что та ночь накануне моего Дня Рождения поможет мне встретить такого чудесного человека, как моя Елена Анатольевна. Хорошо, что сегодня мне не нужно идти в приёмный покой, всё-таки, что ни говори, а воспоминания о том месте у меня остались не очень хорошие. Я свернула и стала подниматься по лестнице на третий этаж. Именно там находилось гастроэнтерологическое отделение. Я запомнила, как идти, ещё, когда оказалась тут впервые в ту ночь, словно знала, что мне может эта информация пригодиться. На лестничной клетке была тишина, и её нарушали только мои шаги, шорох пакета с растаявшими конфетами и моё нервное дыхание. Ах да, ну и ещё бешеный стук моего сердца! Оно вот-вот сейчас выскочит из груди и попрыгает по лестнице вперед меня. Нет, стой, не выпрыгивай! Второй этаж, высокая двустворчатая дверь, а на ней табличка «Неврологическое отделение». Такое старое здание, здесь интересно просто побродить, но в одиночестве, особенно в тихий час — откровенно говоря, жутковато. Ну что ж, мне осталось преодолеть ещё один этаж. Чем выше я поднималась, тем больше ноги отказывались нести меня. Давайте, ноженьки, несите меня скорее, у меня уже нет сил терпеть этот трепет внутри, либо я упаду в обморок, либо сойду с ума в эту же минуту. «Гастроэнтерологическое отделение» — красная табличка на такой же, как и этажом ниже, двустворчатой двери. У меня в горле всё пересохло, язык прилипал к нёбу, и, казалось, что, если бы я сейчас попыталась что-то произнести, то вряд ли бы у меня получилось что-то внятное. В горле стоял противный комок. Туда же, наверное, нельзя заходить в тихий час… Там сидит Ирина Юрьевна, и если, она меня вспомнит, то можно с ней договориться, можно что-нибудь наплести. Но она же могла забыть меня за три месяца, здесь столько пациентов! А я лежала тут всего-то с недельку. «Так, Ксения, быстро вошла внутрь!» — сказала я сама себе и резко дернула ручку старой двери. Это я сделала с такой силой, что мне показалось, как закачалась старая деревянная дверь. Раздался скрип, видимо, её так и не смазали. Назад дороги нет. Перед моим взором открылся коридор, по которому так часто мимо меня порхала Елена Анатольевна, вот диванчики, на которых я целыми днями сидела одна или с Алиной. И я вижу застекленную дверь ординаторской, стекла на двери занавешены белыми занавесками, а сквозь них видна чья-то тень. Наверное, это Елена Анатольевна, я чувствую. Здесь ничего не изменилось, и пахнет всё так же — хлоркой и столовой, а от меня — её духами, хорошо, что я побрызгалась ими в магазине. Я перешагнула порог и стояла в пустом коридоре. Воспоминания нахлынули с новой силой… Моя палата! Вот она моя палата! Кто там спит на моей кроватке сейчас? Эх… Хорошо тут. Мои воспоминания прервал знакомый голос, он был, кажется, очень недоволен, этот голос. — Нельзя сюда заходить во время тихого часа! Вы к кому? — ко мне со стороны своего поста шагала Ирина Юрьевна. Несмотря на её недовольство, мне захотелось обнять её, ведь она сделала мне столько уколов, лечила меня. Так странно, вся эта больничная обстановка, палаты, уколы, капельницы, болезни, врачи, запах хлорки, должны порождать, по правилам, не очень хорошие впечатления, но благодаря Елене Анатольевне всё здесь мне по-прежнему кажется праздником. — Ирина Юрьевна, Вы меня не помните? — как можно ласковее и добродушнее попыталась сказать я, улыбка не сходила с моего лица. Наверное, со стороны это выглядело достаточно странно. Ирина Юрьевна нахмурилась и стала вглядываться в моё лицо. Я видела, как она старалась вспомнить, но, видимо, не очень получалось. — Хм… Быть может, вспомню, если скажете, кто Вы. — Я три месяца назад лежала в Вашем отделении. Женщина усмехнулась и чуть добродушнее сказала: — Ну, милочка, разве я могу помнить всех, кто лежал в нашем отделении. Я двадцать пять лет работаю, и столько пациентов было. Вы… Ты, кажется, Ксюша? Я кивнула. Ура, она узнала меня! Значит, сейчас будет легче выклянчить встречу с Еленой Анатольевной. — Да, я Ксюша. Моим лечащим врачом была Елена Анатольевна Галушкина. Конечно, прошло уже три месяца, но она мне очень помогла, а я так и не успела её отблагодарить. Вот конфеты ей принесла, да и очень бы хотела узнать, как у неё дела. Очень хорошая женщина, — отчеканила я и стала ждать реакции Ирины Юрьевны. Теперь она просто обязана позвать мою Леночку. Лицо медсестры в этот момент мне почему-то показалось немного растерянным, как будто было что-то не так. Елена Анатольевна здесь больше не работает? - Ох, Ксюша, Елены Анатольевны нет на работе уже второй месяц… Только не это. Я боялась больше всего именно того, что не найду её здесь. Надеюсь, с ней всё нормально? — А где же она? — спросила я, чувствуя, как мои холодные руки покрываются мелкими мурашками. — Давай присядем на диванчик, я тебе расскажу. В недоумении я села на диванчик рядом с Ириной Юрьевной. Именно здесь я так часто по вечерам поджидала Елену Анатольевну. — С Еленой Анатольевной случилась беда, — медсестра сглотнула, — Два месяца назад к ней в гости приехала из Екатеринбурга дочка, и они поехали на дачу. На дороге случилась авария… Да, ДТП произошло. Даша, её девочка, была за рулем. Она не пострадала, а вот Лена, то есть, Елена Анатольевна, очень сильно повредила позвоночник. Две недели в коме, полтора месяца не могла встать с постели, сейчас вроде бы уже начинает потихоньку ходить, но поправляется достаточно медленно. Из больницы уже выписали, она дома. Слава Богу, что всё обошлось именно так, могло быть всё намного хуже, сама понимаешь… Так что, на работе её не будет ещё, я думаю, долго. Реабилитация, все дела… Я слушала всё это как во сне, и не могла поверить, не могла поверить в то, что в такую беду попало моё солнышко. Она не могла ходить полтора месяца… И сейчас она не порхает как бабочка, легкая и неземная, вся светлая, женщина-Весна. Нет, нет, в голове не укладывается. Ирина Юрьевна закончила рассказ и, видимо, ждала, что я скажу ей. — Как же так…, — еле выдавила из себя я, пытаясь сдержать слезы. Всё-таки судьба страшно несправедлива, почему плохое случается с такими солнечными людьми? Эта женщина достойна только счастья, она такая добрая, улыбчивая, она врач, она помогает детишкам, с ней не должно было этого произойти. Хорошо, что она жива! Человек с такой широкой душой не мог погибнуть, не мог погибнуть на загородной трассе. — Ирина Юрьевна, — сквозь слезы говорила я, — Мне очень нужно её увидеть, этот человек помог мне, когда я болела, теперь я хочу поддержать её. — Как ты её поддержишь? С ней дочка сидит, она отпуск взяла, не нужно. Вы же всё-таки не очень близкие люди друг другу… Эти слова Ирины Юрьевны привели меня в бешенство. Как она может так говорить? Она просто не знает, в каких поцелуях сливались наши губы, как мы касались друг друга, как вдыхали аромат кожи друг друга… Хотя, по сути, она права. Это прошло, как и не бывало, но я должна её увидеть. Обязана. — Милая Ириночка Юрьевна, дайте мне, пожалуйста, её телефон, Вы не представляете, как я буду благодарна Вам. Я была готова броситься ей в ноги, мне нужно было любыми путями найти связь с Еленой Анатольевной. — Ксюша, я не имею права давать контактные данные сотрудников чужим людям, — как можно строже попыталась сказать Ирина Юрьевна. — Но я же не чужая, — продолжала клянчить я, — Вы же знаете меня, я не буду злоупотреблять. Я даже никому не скажу никогда, что это Вы мне дали номер. Ирина Юрьевна погладила моё плечо, и, кажется, почти совсем смягчилась: — Да я, Ксюш, знаю, что ты хорошая девчонка. Ладно… Она встала с диванчика и пошла к посту. Моя взяла? Я, безусловно, была рада, что смогла договориться с Ириной Юрьевной, но боль в сердце от того, в какую ситуацию попало моё Солнышко, не стихала. В моей голове возникали страшные образы: сцена аварии на дороге, реанимация, её нежное тело на носилках. Так, хватит думать об этом, фантазии не занимать. — Вот номер телефона я найти что-то не могу, — Ирина Юрьевна держала в руках толстый журнал в картонном переплёте, похожий на наш классный, — Адрес вот только есть. Адрес? Ну, если нет телефона, то и адрес сойдет. Можно будет проведать её, только вот там с ней дочь. У неё, оказывается, есть дочь, и, судя по рассказу Ирины Юрьевны, она старше меня, но старше ненамного, потому что Елене Анатольевне не больше сорока. Логично. — А не дадите адрес? — с надеждой спросила я. — Уф, дам, ладно. Только, пожалуйста, аккуратнее, если вдруг навестить захочешь. Хотя, я уверена, что Елена Анатольевна будет рада, она такой широкой души человек. Записывай адрес. Я достала из сумочки телефон и включила камеру: — Давайте я сфотографирую. Один раз щелкнул затвор камеры, и у меня уже был адрес Елены Анатольевны. Улица Соловьянская… Это совсем недалеко отсюда. — Вот у вас гаджеты, никак блокнотов не надо, — улыбнулась Ирина Юрьевна и захлопнула журнал. Нельзя было передать словами, как я была благодарна этой женщине. Я всегда догадывалась, что за её маской строгости скрывается очень добрый и понимающий человек.  — Спасибо Вам, Ирина Юрьевна, Вы очень мне помогли! — я вынула из пакета коробку конфет и протянула медсестре. Она заслужила, а перед походом к Елене Анатольевне зайду в магазин. — Да не стоит, — стала отпираться Ирина Юрьевна, но всё-таки взяла, — Спасибо большое! Пусть Елена Анатольевна быстрее поправляется, а то у нас в отделении без неё так грустно. Я вышла из отделения, прикрыв за собой скрипучую дверь. Да, у меня есть адрес, скоро я точно увижу мою прелестную Леночку, но мне вдруг стало страшно. Я боялась, что она изменилась, боялась, что болезнь поменяла её, поменяла не внешне, а внутренне. Я боялась, что не увижу на лице солнечную улыбку и не услышу ласковых слов в свой адрес. Но какая мне разница? Я всё равно буду так же боготворить её, как и прежде, какие бы слова не срывались с её уст, как бы она не приняла меня…