Спасение или наказание?

Резкий солнечный свет бьёт по сонным глазам шоколадного цвета, заставляя недовольно щуриться и заползти под теплое одеяло. Третье утро подряд Гермиона заставляет себя открывать глаза и жить. С каждым разом всё труднее. С каждым разом всё меньше хочется чего либо. Подготовка к новому дню проходит в несколько стадий: отрицание, гнев, торг, смирение. В начале каждый раз ты не хочешь верить в то, что с тобой происходит. Отказываешься принимать реальность как что-то должное, что-то на что ты не можешь повлиять и лишь наблюдаешь за всем, словно со стороны. Далее злость на весь мир. Проклятья из такого невинного человека, как Гермиона, сыпятся на всё подряд: на чёртов солнечный свет, который оповещает начало нового мучительного дня, на чёртовых домовиков, которые распахивают чёртовы темные шторы в твоей комнате, на чёртову комнату, что так и кичится великолепием и богатством в каждом уголке мебели и стен, на чёртову себя, что не может изменить ничего. Казалось в этом доме гриффиндоркой проклято все на несколько веков вперед. Позже ты взываешь мыслями и молитвами ко всем тебе известным (и неизвестным) богам, надеешься, что все сон. Всего лишь страшный сон, от которого ты очнешься и все будет по-старому. Ты окажешься в своей старой спальне, мама снизу позовет тебя на завтрак. Нет. Вот и последняя стадия. Принятие реальности и неизбежности нового дня в своей новой жизни, от которой тебя готово вывернуть прямо на этот дорогущий плед цвета сапфира. Смирись, "мама" больше не позовет тебя отведать твои любимые блинчики с миндалем. Ты не застанешь за столом "папу", попивающего пуэр и читающего свежий выпуск лондонской газеты. Забудь об этом. Забудь. И получается ведь. Мерлин, как же легко оказывается абстрагироваться от воспоминаний. Девушка глубоко вздыхает и откидывает одеяло. Взгляд сразу же упирается в стоящего рядом с ее кроватью эльфа. - Мисс Лестрейндж-младшая, - передёргивает. И домовика, и Гермиону. Как же мерзко звучит. - Через полчаса Вас ожидают в столовой, мисс. Ваша матушка велела Вас разбудить. Бедное существо. Кажется, что ещё немного и домовик просто россыпется перед девушкой. В прямом смысле слова. Или как минимум упадет от сердечного приступа. Вот уже третье утро подряд, сценарий и реплики эльфа повторяются. День сурка, которому казалось не конца и края. Сразу после отключки в тот роковой вечер, Гермиону доставили в комнату, которая автоматически стала считаться ее. От перенапряжения и переживаний, которые камнем свалились на девочку, её просто вырубило. Потеря сознания автоматически прекратила разговор и внезапную нежность Беллы, которая теперь каждый раз ударяет в солнечное сплетение. Домовики над ней поработали знатно. Не осталось и следов от синяков и царапин. Очнувшись в комнате и на мягкой кровати в окружении Рикки и Валли, эльфов, что занимались лечением Гермионы, девочку прорвало. В буквальном смысле. Дикая истерика захлестывала по самое горло, сдавливая дыхательные пути и увеличивая дрожь во всем теле. Слёзы лились градом, глаза опухли. Крики рвали горло до хрипа. Гермиона совершенно переставала контролировать собственный разум , полностью отдаваясь боли. Мерлин, какое же было жалкое зрелище. Наверное именно так выглядят душевнобольные с тяжёлыми случаями в больнице Святого Мунго. Бедным Рикки и Валли пришлось связать девушку чарами, чтобы та не крушила все подряд. В голове творился хаос, проклятия облучали своей тьмой весь дом. Но у всего есть конец. Вот так же резко и прекратилась истерика юной Лестрейндж. Тяжёлое дыхание, казалось лёгкие разорвет от напряжения. Мутным взглядом цепляясь за все подряд, лишь бы сфокусироваться на любой мелочи, которая остановит поток эмоций. Этим шлагбаумом стало зеркало. Огромное, в резной раме серебристого цвета. Нескладная фигурка четырнадцатилетней девчушки, что буквально подлетела к зеркалу и вцепилась в него обеими руками. В отражении, будто написанная художником на полотне, была она. Напуганная, с диким взглядом цвета черного шоколада, с торчащими во все стороны каштановыми прядями. Гермиона пыталась разглядеть себя. Слишком бледная кожа. Тонкие брови, удивлённо изогнутые, строили изящную линию. Прямой, слегка вздёрнутый нос. Приоткрытый рот со слегка пухлыми губами. Страх в чистом виде. Грейнджер отчётливо видела картинку, которую видит всю свою жизнь, вот только почему теперь она не может ее принимать? Почему на нее смотрит сумасшедшая Пожирательница, правая рука Темного Лорда? У нее резко развился острый психоз? Не выдерживая такого давления на саму себя, быстро, не думая, бьёт кулаком по зеркальной глади. Моментальная боль. Такая, которая отрезвляет мозг. Чертыхаясь, отскакивает от зеркала и сжимает в кулак ладонь, из которой начинает просачиваться кровь. Ха. Кровь. Чистая. Волшебная кровь наследницы древнего рода магов. Звучит как бред умалишенного. Никто и в самых прекрасных мечтах не скажет такую ересь про Гермиону. Поправочка, бобёр. Не сказали бы. Раньше. Часов семь назад. Домовики оказываются возле Гермионы в мгновение ока, и бормоча что-то себе под свои длинные носы, охая и с вселенским ужасом в своих огромных глазах, хватаются за окровавленные руки волшебницы. Срыв, после которого... ничего не изменилось. И вот третий день кряду девочка прокручивает в голове все события и воспоминания о том вечере. Они захлестывают волнами страха и бызысходности и душат. Реальность всего происходящего сдавливает своими лапами, отравляя разум. Мерлин, Гермиона, как ты это выдерживаешь? Ответа она не находила. Вот и сейчас, цепляясь за жалкие остатки своего жалкого мужества, которое только могло быть в четырнадцатилетней ученице, заставляет себя подняться с теплой мятой постели. Если первые два раза Гермиона с превеликим удовольствием равнодушно игнорировала все попытки новоявленной матери выкурить ее из спальни, то сегодня она трезво понимала, что больше не должна продолжать этот цирк. И голодовку. Мерлиновы панталоны, детский сад. Эй, зубрила, тебе что, пять лет? Твоя ущербная игра не стоит свечь. Игнорировать все вокруг - ключ к полному безумию, которое вот-вот упадет на тебя, как та дубина на голову тролля на первом курсе. Шаркая босыми ногами по светло-кофейному ковру, медленно девочка бредет в ванную.Горячие струи воды только добавляют усталости телу и серому веществу, которое напрочь отказывается функционировать. Что же, Гермиона, давай разберемся по порядку что мы выяснили за последние два дня. Во-первых, ты в доме Малфоя. Великолепное начало, не правда ли? Позавчера услышав за дверью голос этого мерзкого ублюдка, Гермиона вскочила с кровати и не поверила своим ушам. Неужели ко всей этой идиотской истории добавляется ещё и не менее идиотский слизеринец, что своим голосом, заставляет кровоточить ее уши? Что он знает? В курсе ли он событий? На какую гамму оскорблений хватит его желчи, когда он увидит бывшую грязнокровку и зубрилу-бобра в своем доме? Так же часто она слышала у своей двери и другой голос. Женский. Красивый, низковатый. Для себя Гермиона решила, что это наверное мать этого белобрысого слизняка, миссис Малфой. Во-вторых, а какого собственно черта она делает в Малфой-меноре? У Лестрейнджей все настолько плохо, что нет собственного дома? Не то, чтобы она хотела побывать в "родном гнездышке", где наверняка все пропахло сыростью и смертью, побывавших там грязнокровок, но нахождение в доме школьного врага только ухудшает все. В-третьих, девочка перестала думать о побеге. Понимание того, что вокруг тебя кишат Пожиратели, сильно подкашивает и без того хлипкую смелость, которой в Гермионе с ноготок на мизинце. Ей всего четырнадцать лет, идти с голыми руками на того же Малфоя-старшего - самоубийство чистой воды. Почему с голыми? Снова думала, что тебе отдадут твою палочку, учитывая, что ты забаррикадировалась от всего окружающего мира? Красотка, мозгами ты больше не блещешь. Весь поток мыслей и до нельзя грустных выводов обрушивается на Гермиону всей своей тяжестью. Желание исчезнуть из этого домамиражизни, как можно скорее, увеличивается в геометрической прогрессии. Вода совсем не освежает. Оттягивать неизбежное - худший из выходов. Кое как, чертыхаясь, выходя из душа, девушка идёт обратно к кровати. Уже застелена. И почему-то именно это даёт понимание гриффиндорке, что пути обратно больше нет. Надо же. Даже одежду постирали. *** Тихие скрипы оглушают весь коридор. Медленно, волоча за собой собственную гордость и, переливчатый всеми оттенками безысходности, страх, Гермиона идёт вперёд за Валли. Они проходят один за другими коридоры, множество картин и дверей, но взгляд почему-то цепляется за грязную сорочку эльфа-домовика. Никаких наталкивающих мыслей на что-либо это не даёт, просто мозгу нужно за что-то цепляться в попытках отвлечься от того, что ее ждёт впереди. В поместье довольно темно, но глаз четко различает разводы грязи, пота и ещё непонятных субстанций на грязной ткани. От чего-то возникает желание запихнуться вот в такие же одежды и почувствовать какого это, быть презиремым, но всю жизнь пытаться доказать свою важность. "А разве это не вся твоя жизнь, бобриха?" Голос Драко Малфоя просачивается в извилинах мозга едкой кислотой. Вот их жалкая процессия и остановилась. Высокие дубовые двери открываются вместе со взмахом маленькой ручки Валли, и... картина маслом. Светлая и не слишком большая столовая, в сумраке всего дома, выглядит нелепо. Большой круглый стол, над которым болтается (ну зачем так грубо, Грейнджер?) огромная пафосная люстра, явно из хрусталя. Высокие окна с тяжёлыми шторами, через которые просачивается утренние лучи солнца, а на столе целый пир. Желудок мгновенно скручивает от запаха еды, которую наверняка так любовно готовили домовики. И все должно быть прекрасно, вот только впечатление портят сидящие за накрытой трапезой. Первое что замечает Гермиона, и то, от чего начинают колоть внутри все органы сразу, это взгляд таких же, как и ее собственные, карих глаз. Женщина пытливо и с нескрываемой радостью смотрит на вошедшую девочку, но тут же тушуется. Слишком много непозволительных эмоций. Они подождут. Не ощущая ничего, кроме привкуса желчной кислоты во рту, Гермиона подходит к единственному свободному месту, которое как назло рядом с Беллой. Матерью ее назвать язык не поворачивается. Чувствуя кожей сверление взглядами с нескольких сторон, но не поднимая глаз, чтобы рассмотреть сие общество, Гермиона, с громких стуком ножек стула, садиться. Ах, как не аристократично. - Ты наконец пришла в себя? - в оглушительной тишине голос Беллатрисы справа звучит как выстрел из магловского пистолета. Резко вскидывая голову, она жалеет. Жалеет, обо всем. Жалеет, что проснулась сегодня, жалеет, что пошла в душ (ведь теперь даже десять часов в мыльной горячей воде не помогут отмыться), жалеет, что спустилась на этот праздник жизни, под скромным названием завтрак. Две иглы серого цвета вонзаются в её лицо. Смотрит. И как назло во взгляде нет и намека на ненависть и презрение. Слишком сложная палитра: интерес, замешательство, злость и... понимание? Какое к мандрагоре понимание?! Он издевается? - Здравствуй. Слишком тихо. Вложила все старания в это крохотное приветствие. Гермиона и сама не поняла к кому именно она обращалась: к дебильному блондину или темноволосой женщине, что сидела справа, затаив дыхание. Да, это будет "веселое" утро. И не менее "веселая" жизнь.