Requiem for a Dream

track: RHODES – your soul

С мечтами всегда так: пока не воспринимаешь их всерьез – они не причиняют боли. Татьяна Коган. Отпусти своего демона

Прохладный воздух – именно такой, каким он должен быть в конце апреля – становится тяжелым, и сегодня Гарри потребуется чуть больше времени, потому что напряженные мышцы становятся еще одной причиной незаметного тремора, с интервалом в восемь секунд пробегающего по рукам от кистевых суставов до самых кончиков пальцев – именно там, где находится точка концентрации давления. Его сердце начинает стучать где-то в висках, распространяя гулкие импульсы по всему черепу, заглушая равномерное звучание играющей теперь на заднем плане композиции – именно той, от которой перехватывает дыхание – и Гарри чувствует, как под подушечками пальцев приятно холодеют старые клавиши, как тысячи иголок пронизывают кожу, а затем и волокна мышц, пробивая путь к костям, впиваясь в кровь и растекаясь по венам волной неописуемых ощущений. И для него это сродни тому, что люди называют светом: день за днем на протяжении многих лет, но каждый чертов раз – словно впервые. Конечно, Гарри помнит, что такое свет. Помнит из рассказов родителей о том, что встречать новый день – это как есть яблочный пирог с корицей (временами Гарри кажется, словно это что-то на уровне фантастики, и он улыбается); помнит с описаний Хемингуэя¹, как солнечные лучи незаметно проникают в комнату по утрам, падая на глаза (он так и не дочитал ту книгу, объяснив все простудой – на самом деле ему было обидно); помнит даже с лекций по физике о свойствах преломления (световая физика была его любимой темой в старшей школе). И он изо всех сил старается рисовать закаты в своей голове, какими они отпечатались в детской, совсем не сформировавшейся на тот момент памяти – единственном, что помогало ему не провалиться во тьму. А еще у Гарри есть музыка – это именно то, почему он все еще остается на плаву – спасательный круг для тонущего в собственных мыслях, и даже когда свет бросил его в мире закрытых глаз, музыка всегда оставалась с ним. Открытое окно впускает в комнату северный ветер, и парень каждой клеточкой тела ощущает россыпь мурашек на своей коже – Гарри думает о том, что звезды на ночном небе выглядят именно так, как он рисует их в своем сознании, чувствуя дрожь. И каждый раз перед сном он повторяет себе, что без темноты нельзя увидеть звезд, – по крайней мере, в это хотелось верить. Гарри также хотелось бы верить в то, что где-то там, за сотни миллиардов световых лет, в бесконечном мраке светит его звезда, и пусть она в тысячу раз меньше Солнца, – ему хотелось верить. Музыка, звезды и вера, благодаря которым он снова учится жить. И сейчас Гарри осторожно перебирает трясущимися пальцами, чувствуя, как напряжение перетекает в неровные звуки расстроенного фортепиано. Он хмурится, пытаясь сконцентрироваться на чистоте тональности, иногда забывает делать выдохи и продолжает играть на первой и малой октавах. Механизм левой педали заедает, искажая звукоряд; руки отказываются подчиняться, и Гарри резко отрывает их от инструмента, в результате чего в воздухе повисает неприятное дребезжание. Ему кажется, что все внутри него замирает, будто легкие наполняет свинец, разрывая грудную клетку, но сейчас, когда музыка продолжает сильнодействующим наркотиком растворяться в его крови, это слишком красиво, чтобы описать словами.

♦♦♦

В день, когда Гарри впервые услышал о Луи (ему казалось, будто ни одна звезда не сможет сравниться с этим именем), было холодно – он даже помнит, что в воздухе стоял аромат перечной мяты, и – с этого момента – каждый раз, когда Гарри чистил зубы, он вспоминал о нем. В день, когда Гарри впервые услышал игру Луи (он не мог понять, насколько нужно быть талантливым, чтобы пара минут мелодии могли оказать губительное влияние на организм: кислородное голодание, дрожь, полнейшая дезориентация в пространстве и времени, а еще недельная депрессия и вообще просто, как вытряс душу), он был готов поклясться своими звездами, что однажды будет играть так же неописуемо прекрасно, как это делал Луи Томлинсон – талантливый выпускник Джуллиарда² и вечный кумир слепого мальчика, живущего лишь своей мечтой.

♦♦♦

В часто прослушиваемых треках его старого плеера лишь одна композиция, и Гарри всегда засыпает в наушниках, потому что так он не чувствует себя брошенным (не правда), но каждое утро просыпается с головной болью и неумолимым желанием перерезать ко всем чертям свои вены (он часто не может понять, сказывается ли на нем тот факт, что он не ужинал, или все это лишь побочный эффект антидепрессантов, от которых скручивает живот). И, конечно, в его мыслях лишь полнейшее опустошение, а потом он открывает окно, и его пальцы вновь дрожат над старыми клавишами. И каждый чертов раз он изливают всю свою душу до последней капли, чтобы пропитать стены своей комнаты прекрасными мечтами и маленькой надеждой, что однажды его услышит весь мир (а пока достаточно лишь того, что он продолжает верить).

track: hurts – illuminated

April, 27 6:48 a.m.

- Гарри, – парень резко оборачивается на голос, прорезавший устоявшуюся тишину, и это на несколько мгновений сбивает его с толку. - Ты готов? Он не уверен, но ему кажется, что кровь в жилах закипает от тяжелого взгляда зеленых глаз его матери (в этот момент он думает о кислых яблоках и запахе скошенной травы), который чувствует каждая клеточка его тела, и неприятные ощущения обволакивают мышцы от одного лишь осознания, что он в свои девятнадцать лет является единственной причиной волнения своих родителей. - Еще пару минут, – Гарри искренне надеется выдать свою натянутую полуулыбку за поистине хороший настрой на следующие несколько часов лекций в университете; он также надеется на то, что сегодня ему позволят пропустить пары, но... - Колтон ждет тебя на первом этаже. Сможешь спуститься сам? В этот момент Гарри очень хочется бросить что-нибудь колкое, вроде того, что он уже пятнадцать лет спускается сам, и да, черт возьми, ничего не помешает ему спуститься сегодня, но отвечает лишь неуверенным кивком, все теми же еле приподнятыми уголками губ и невидящим взглядом пустых глаз (и Гарри не знал, что его глаза – это как чистого вида хризолит или что-то наподобие мармелада со вкусом киви). Когда по комнате проносится приглушенный стук закрывшейся двери, он в последний (как бы ему ни хотелось) раз ставит заслушанную до дыр композицию на повтор, и, по мере того, как полнейшая прострация окутывает его разум, Гарри ощупывает кровать в попытках найти заранее приготовленный рюкзак с учебниками, считает шаги до противоположной стены, где находится ненавистная трость, вновь проклинает весь мир и в десятый раз за сегодняшний день надеется выдать натянутую полуулыбку за действительно хороший настрой на следующие несколько часов лекций в университете.

8:39 a.m.

До начала пары остается еще двадцать минут, и Гарри до боли в зубах ненавидит свои специальные учебники со шрифтом Брайля³ (который никак не давался ему на протяжении трех лет его сознательной жизни), потому что быть слепым студентом Манчестерского научно-исследовательского университета оказалось намного труднее, чем можно было предположить (весь первый семестр он пытался избавиться от комплекса неполноценности и перестать обращать внимание на перешептывания однокурсников по поводу своих пальцев). Ему бы хотелось сидеть на передних рядах, записывая конспекты до тех пор, пока суставы в руках не начнет сводить от безостановочной писанины, но вместо этого он просит Колтона проводить его в конец аудитории и нажать на кнопку записи в диктофоне своего мобильного, чтобы дома вновь прослушивать все два часа лекций и готовиться к устным зачетам. А еще Гарри просто воротит от кибернетики. Каждый раз он думает о том, что сделал самую большую ошибку в своей жизни, решив пойти учиться на инженера, потому что дифференциальные уравнения казались чем-то на грани невозможного для изучения, и его мозг отказывался принимать хоть какую-то информацию. Черт возьми, что он здесь делает? Его пальцы все еще ощущают на себе эти леденящие кровь искры, вспыхивающие при соприкосновении с клавишами. Казалось, он выучил наизусть каждый плавный переход октав (и Гарри совсем не завидует мистеру Томлинсону с его невероятной способностью с помощью музыки поражать слушателя прямо в сердце, проделывать в нем дыру, которая, к слову, обделена возможностью затягиваться, а потом просто растворяться в клапанах, оставляя лишь мучительную пустоту и горько-сладкое послевкусие). Дрожь сковывает каждый дюйм его тела, начиная от кончиков пальцев, и электрические заряды прорываются под кожу, чтобы вновь заставить Гарри ощущать в своих легких катастрофическую нехватку кислорода и окончательно растоптать его душу в ничто. Гарри прикладывает руку к груди, потому что ребра начинают с неимоверной силой давить на все, что находится (или когда-либо находилось) под ними. И в этот момент для него не существует ничего (ему плевать на третье замечание мистера Хиггинса), когда музыка вдруг заполнила всю его сущность. Слишком быстро. Сразу. Чересчур.

track: RHODES – raise your love 11:18 a.m.

К концу утомительной лекции Гарри чувствует себя абсолютно изнеможенным. Он складывает учебники, когда к нему подходит Колтон, помогая подняться. - Ты идешь в кафетерий? – вопрос звучит до ужаса непринужденно, и Гарри теряется в своих мыслях, так как он все еще не привык к общению с людьми, помимо своих родителей. И сейчас он жалеет, что отказался от домашнего обучения, как это было в школьные годы, но пытается не подавать виду, ссылаясь на непроходимую дезориентацию при любом подвернувшемся случае. Он также жалеет, что не позавтракал, и теперь пересохшее горло неизменно дает о себе знать. - Думаю, я бы не отказался, – отвечает он пропитанным апатией голосом, и они вдвоем покидают опустевшую аудиторию, тут же оказываясь посреди людного холла. Гарри хочется выть от безысходности, когда он крепче сжимает рукоятку трости в своих пальцах и старается успевать за быстрыми передвижениями друга. Колтон всю дорогу говорит о предстоящем баскетбольном матче между двумя командами, названия которых Гарри не считает нужным запомнить, но так он, по крайней мере, не чувствовал себя брошенным. Следующей парой в расписании Гарри стоит французский, и он был бы неописуемо рад пропустить его (да и вообще все остальные пары), чтобы остаться наедине с музыкой. Он надеется найти утешение в чашке имбирного чая (Гарри ненавидит кофе), который так любезно заказал ему Колтон, но это приводит к совершенно противоположному эффекту, и парень всем телом ощущает, как портится погода за окнами кафетерия. Слепому мальчику с ужасной фортепианной игрой нельзя мечтать о большой сцене или музыкальной карьере – Гарри хочет смириться с этой мыслью, но каждый раз, когда он стоит у края пропасти, готовый прыгнуть, что-то останавливает его, цепляясь за руки и ноги, не позволяя провалиться вниз, и от этого чувства, распирающего изнутри каждую клеточку, хочется плакать. Кто-то продолжает упорно поддерживать уровень кислорода в его крови, сохраняя в состоянии равновесия до тех пор, пока Гарри сам не садится за фортепиано, каждый раз возвращаясь к точке исхода. Он физически чувствует, как его мечта сжимает пальцы вокруг горла, и это сводит с ума, потому что Гарри каждый чертов раз возвращается к тому, что вновь и вновь засыпает под Dreams в исполнении Луи Томлинсона, и это настолько прекрасно, что он обжигается (и его ожоги не заживают). Эта мечта впивается ему в вены, превращаясь в какое-то наваждение – Гарри не помнит себя от дикой боли (он не может понять, что хуже: то, что его легкие начинает жечь, или то, что от этого он чувствует себя живым), и виновато лишь маленькое осознание происходящего: его мечта прекрасна, потому что неосуществима, как бы сильно он ни старался. Последние глотки остывшего чая встают поперек горла, и парень отпускает пустой бумажный стаканчик на стол, продолжая делать вид, будто он не одолен своими мыслями и, естественно, слушает все то, о чем уже пятнадцать минут подряд трезвонит Колтон, сидящий напротив. - Эй, ты слушаешь меня? – парень, видимо, по неосторожности машет у Гарри перед глазами и тут же закусывает губу, видя, как тот хмурится. На секунду пространство между ними заполняет молчание, прерываемое лишь разговорами и смехом остальных посетителей кафетерия, после чего Гарри монотонно кивает. - Так… что ты думаешь? – голос дрогнет, и он улавливает этот момент. - По поводу чего? – спрашивает Гарри, продолжая вертеть пустой стаканчик в руках. - По поводу того, о чем я тебе толкую уже весь перерыв. Честное слово, Гарри, я будто говорю со стенами. Гарри нравился Колтон. Он не имел ни малейшего понятия, как тот выглядит, в чем обычно ходит на лекции, за исключением маленьких деталей, вроде пары очков, старого шрама (видимо, от ожога) на правом предплечье, а еще высокого роста (намного выше роста самого Гарри). Ему нравилось то, что Колтон всегда может поддержать разговор, да и вообще он был единственным во всем чертовом университете, который предложил ему помощь (как бы Гарри ни воротило от значения этого слова – он не хотел чувствовать себя слабым), когда остальные лишь вежливо отмахнулись. И Гарри просит прощения за свою полнейшую расфокусированность, когда Колтон понимающе кивает, и все оставшиеся десять минут перерыва пытается рассказать одну шутку, которую слышал от Зейна (Гарри совершенно без понятия, кто это, но делает предположение, что по вторникам у них совместные лекции по социологии), а потом Стайлс пытается убедить парня, что, если они один разок прогуляют пару, никто и не заметит, а Колтон отвечает лишь категорическим «нет», тут же поднимаясь с места и помогая Гарри. Они вдвоем идут на французский.

04:29 p.m.

Манчестер никогда не отличался особо солнечной погодой, и сейчас Гарри играет это на руку. Прохладный ветер, вызывающий какие-то смутные ощущения одухотворенности, заставляет его застегнуть куртку и сложить руки в карманы. Легкие прополаскивает свежий весенний воздух, выветривая из мыслей головную боль, вызванную, казалось, бесконечными лекциями, когда Гарри определенно точно решил, что сегодня время просто вздумало поиграть на его нервах. Сейчас ему больше всего хотелось оказаться дома, чтобы запереться в своей комнате с вечно открытыми окнами и вновь погрузиться в ту маленькую бесконечность, которую слепота никогда не сможет у него отобрать. И Гарри стоит у ворот университета, потому что его мама опаздывает, а Колтон с радостью согласился подождать вместе с ним, все еще чувствуя себя виноватым за то, что в день их первой встречи нагрубил младшему парню из-за испорченной футболки и пролитого кофе. Гарри же, терпеливо выслушав изощренные ругательства в свой адрес, большую часть которых составляли обыденные «надо смотреть, куда идешь», тихо извинился за невнимательность; он сжимал руки в кулаки, изо всех сил стараясь не выдавать полнейшего отчуждения (потому что стоит лишь показать слабость, как удар приходится именно туда), потом на глаза Колтону попадается трость Гарри, и теперь уже его очередь просить прощения. - Кажется, это твоя мама, – извещает он после стойкой выдержки пятнадцатиминутного безмолвия, и его звонкий голос разряжает обстановку, сняв былое напряжение. До Гарри сразу же доносится звук трения шин о старый асфальт, и он улыбается, потому что еще один мучительный учебный день официально подошел к концу.

track: hurts – blind

- Здравствуйте, миссис Стайлс, – приветствует Колтон, после чего до ушей младшего парня доносится до боли знакомый голос, и в нем он тоже видит свет. Рука Гарри на чисто интуитивном уровне дергается вверх, пока не встречается с теплыми ладонями, накрывающими его пальцы. - Привет, – чуть слышно проговаривает Гарри, потому что, кажется, простудил горло, и продолжает улыбаться. - Как прошли занятия? – интересуется женщина, на что Гарри лишь пожимает плечами. - Как всегда, – будничным тоном проговаривает он, сжимая губы. Они подходят к машине, и Гарри слышит, как его мать благодарит Колтона за помощь, на что тот отвечает коротким «всегда пожалуйста». - Наверное, покажется слишком невежливым спрашивать о подобном, и я пойму, если ты откажешься, но мы с парнями собираемся на одну вечеринку в субботу, – обращается он к Гарри, при этом как бы между прочим добавляя свое «никакой выпивки». - Будет круто, если и ты придешь. Гарри, несмотря на свои атеистические убеждения, начинает молиться всем богам, о которых когда-либо читал в древнегреческой мифологии, чтобы ситуация не вышла из-под контроля как раз в тот момент, когда… - Конечно, он придет, – отвечает за ошарашенного парня мать. Гарри сжимает ее руку, молчаливо протестуя, и хочет, было, отклонить предложение, когда голос Колтона его обрывает. - Супер, тогда я напи… позвоню тебе сегодня. Был рад встрече, миссис Эс. А затем тишину прорезают удаляющиеся шаги, и Гарри садится в машину, швыряя свой рюкзак на заднее сидение и упорно игнорируя расспросы матери. Какого черта? - Это очень здорово, что ты, наконец… - Что ты делаешь, мам? – спрашивает Гарри, совершенно не желая думать о том, что его вопрос, наверное, прозвучал слишком резко, и ему не следовало перебивать, но сейчас это было выше каких-либо моральных ценностей. - О чем ты, дорогой? Ни о чем. Просто Гарри осточертели взволнованный тон, вечные поблажки, жалость и осознание собственной беспомощности. Это пожирало его изнутри (продолжает пожирать). Гарри хотел бы стать пианистом, потому что только в музыке мог найти то, что освещало ему путь, когда мрак запускал свои когти слишком глубоко, полностью овладевая его мыслями, потому что музыка стала неотъемлемой частью его жизни, и, казалось, пара нот может описать всю человеческую душу намного прекрасней изысканных слов, зачастую несущих в себе лишь вакуум, пустоту, ничто. Музыка помогала увидеть глубину, в то время как все остальные видели лишь поверхность. И сейчас он злился на себя. - Почему ты продолжаешь упорно игнорировать тот факт, что мне уже не пять лет, мама? Я могу справиться со всем этим сам. Хватит пытаться приспособить меня к жизни в обществе у тебя в любом случае ничего не выйдет. Лучше оставь все, как есть, потому что я в порядке, ладно?.. В салоне автомобиля повисает нудящая тишина. Гарри прислоняет голову к стеклу, когда понимает, что довел мать до слез. Приглушенные всхлипы доносятся до его сознания, каждый раз пронзая сердце все глубже, чтобы наверняка. Он не знает, как поступить, ощущая, под ребрами вновь разгорающееся пламя, и из его груди вырывается тяжелый, полный горечи выдох. - Мама… - Это я во всем виновата, – Гарри хочется закрыть лицо руками от безысходности. - Мама… - В детстве ты часто жаловался на головную боль, и мы с папой, мы… мы просто не посчитали нужным обратиться к врачу, потому что, – голос женщины дрогнет, а Гарри до боли сжимает рукава своей куртки в холодных ладонях. - Не осознавали, насколько все было серьезно. - Мама, пожалуйста, – ему не хотелось выслушивать всю эту историю еще раз – слишком больно. - Потом у тебя был первый приступ ишемического инсульта⁴; момент, когда тебе вдруг стало плохо, и твое тело начало стремительно падать вниз, до сих пор стоит у меня перед глазами, – Гарри казалось, что болью в голосе его матери можно отравить всех людей на земле, и он ежится от стука соприкосновения капель начинающегося дождя со стеклом. - Перестань, – парень пытается держаться, но получается плохо. - Перестань плакать. - Затем у тебя обнаружили офтальмоплегию⁵, а я в это время пыталась понять, в какой момент все начало безвозвратно рушиться. Я просто не знала, как жить дальше с осознанием того, что ты больше никогда не сможешь видеть. Сердце Гарри сжимается. Он продолжает молчать, чувствуя, как неприятная дрожь зарывается ему в кожу. - После операции ты проснулся и долго плакал, потому что не мог открыть глаз, и я не смогла найти сил сказать тебе, что… - Мама, прошу тебя, – Гарри изо всех сил давит в себе желание разрыдаться, потому что он не слабый. - Это бы все равно случилось. Рано или поздно. Он не узнает собственного охрипшего голоса; ощущение полнейшей прострации растворяется в его крови, словно соль; напряженные суставы будто покрываются вязкой ржавчиной, обездвиживая; он продолжает: - Это патология, и отсрочка неминуемого в любом случае не дала бы никакого положительно эффекта. Ты должна простить себя. Всю оставшуюся часть пути они проводят в тишине (Гарри начинает считать секунды), пока осипший голос его матери вновь не прорезает пространство вокруг. Ему требуется чуть больше сил, чтобы не сорваться. - Я просто не хочу, чтобы ты чувствовал себя одиноким, Гарри. Слова повисают в холодном воздухе неприятным трезвоном. Он не одинок (ложь всегда проще правды). - Мне не следовало решать за тебя. Гарри цепляется за каждую букву, как за протянутую руку. Он идет по краю пропасти, и как бы парень ни убеждал себя в обратном, какая-то его часть – пусть ничтожно маленькая – сгорает от искушения прыгнуть вниз. Руки дрожат в привычной своей манере, и Гарри осторожно протягивает одну в сторону, пока не дотрагивается до все таких же теплых запястий матери. - Ты должна простить себя.