Requiem for a Dream

Track: Broods – Bridges Пока бабочка может летать, совершенно неважно, насколько изношены ее крылья. А если бабочка не может летать, бабочки больше нет. Виктор Пелевин. Empire V April, 28 9:15 a.m.

Гарри слишком долго строит стены вокруг себя, когда вдруг понимает, что без света в них нет никакого смысла, иначе бы это напоминало малобюджетный сериал о подростковых проблемах. Он пытается воссоздать образ своей маленькой вселенной по тонким ниточкам обрывающихся воспоминаний, засевших где-то глубоко в его мыслях, напрочь отказывающихся помогать, и чувство отрешенности, ощущаемое им на каком-то молекулярном уровне, заполняет собой все пространство под ребрами, трижды плюнув на недостаточную оксигенацию или проблемы с кровообращением. Он изо всех сил пытается не думать о вчерашнем разговоре с матерью, заглушая остаточную горечь криками в пустоту и беспросветной надеждой – кто-то обязательно крикнет в ответ. А еще Гарри прекрасно знает, что слушать душещипательную игру талантливого пианиста, казалось, полностью сотканного из звезд, – это еще хуже, чем неудачная попытка суицида или неоправданные ожидания, когда вдруг перестаешь верить в Зубную Фею или Пасхального Кролика. Тяжесть неба, без каких-либо видимых причин возложенного ему на плечи, неприятно сжимает легкие, вытесняя оттуда весь воздух, – в такие моменты становится не по сезону холодно, даже несмотря на закрытые окна и шерстяные носки, которые Гарри терпеть не может. Он осторожно поднимется с кровати, делая ровно восемь шагов до противоположной стороны комнаты, и искренне радуется субботе. Колтон, как и обещал, позвонил ему прошлым вечером, и Гарри чувствует себя еще более паршиво, потому что долго не мог подобрать слов, чтобы как можно вежливее отказаться от предложения присоединиться к вечеринке одного из их общих знакомых, – разговор выдался натянутым и состоял в основном из бессмысленных извинений и нервных смешков. И Гарри так сильно увлекся игрой в прятки со своим страхом быть отвергнутым, что перестает замечать, как сам же закрывает свою клетку изнутри, не возлагая никаких надежд на протянутые ему руки. Ненужные мысли пускают цепкие корни слишком глубоко, и сейчас не помогает даже музыка, что уж говорить о коричных тостах с двойной обжаркой. Поэтому Гарри с большими усилиями подавляет в себе желание сделать что-нибудь непростительное – может, даже опрокинуть тарелку со своей порцией или, не дай Бог, напиться, лишь бы не ощущать гнетущей тяжести в области сердца – он соглашается с самим собой, что небольшая прогулка в парке поможет ему отвлечься от чертового наваждения пойти и выброситься в окно. И у Гарри занимает чуть больше двадцати минут, чтобы заверить родителей: с ним ничего не случится. Он, в конце концов, учится на первом курсе университета и сможет позаботиться о себе сам – пусть хотя бы пару часов его недалекой прогулки. Прихватив свой старый плеер, Гарри еще какое-то время пытается собраться с мыслями и вспомнить, где оставил свою трость, потому что не находит ее у стены по правую сторону от книжного шкафа. И сейчас он начинает попросту сомневаться в своих намерениях, не доверяя себе и депрессивным заскокам, продолжающим кружить ему голову и аккуратно, почти незаметно выбивать из реальности куда-то в совершенно противоположном направлении. На кой черт он вообще сейчас об этом думает? Гарри жмурится, пытаясь избавиться от нового потока непрошенных мыслей, искренне надеясь заглушить голоса, раздающиеся в потемках его воспоминаний, с помощью заученных наизусть ритмов любимой композиции, и все его сомнения вмиг рассеиваются, когда он резко теряет контроль над своим телом, подчиняясь силам гравитации, и падает вниз. Знакомые ощущения потерянности сковывают его тело, умело сцепляя свои длинные пальцы вокруг шеи, и Гарри пытается сохранить себя в состоянии равновесия, но к тому времени уже не чувствует опоры под ногами. Наплыв страха парализует руки, будто оторванные от остального скелета, и неприятные воспоминания бьют в голову, посылая по телу отвратительные импульсы. Гарри чувствует, как время продолжает свое движение, но уже без него, оставляя после себя лишь несколько секунд состояния свободного падения. Воздуха становится катастрофически мало, будто кто-то активно выкачивает его из стремительно пустеющих легких. Он тонет. Слишком медленно, но слишком быстро, чтобы кто-то успел протянуть руку. Еще один шаг к пропасти.

Track: M83 – You, appearing

Резкое столкновение с твердой поверхностью отдается нервными толчками в мышцах и суставах, отчего живот скручивает в неприятных судорогах. - Черт, – Гарри руками нащупывает злосчастную трость у подножья так и не заправленной кровати, попутно потирая ноющее запястье, на которое он неудачно приземлился, чудом не вывихнув. - Господи, Гарри, с тобой все в порядке? – дверь в комнату распахивается, и Гарри осточертело слушать, как воздух в моментально наполняет вязкое волнение и дрогнувший голос его матери. - В порядке, просто упал, – сухо отвечает парень, позволяя себе принять протянутую руку. В этот момент он чувствует себя абсолютно раздавленным тяжестью возложенных им самим же надежд. Гарри ощущает, как больше не плывет и не тонет, увязнув где-то между сном и реальностью, не решаясь сделать выбор. - Точно? Ты не чувствуешь головокружения или тошноты? Может, стоит вызвать вра… - Успокойся, мама, – что-то порывает Гарри сделать шаг вперед и заключить женщину в неуверенные, но такие необходимые объятия. Каждая клеточка тела ощущает, как в его каменных стенах образуется тонкая ниточка трещины, аккуратно перерастающая в завитки паутин, сквозь которые осторожно пробирается свет. Он ощущает тепло, распространяющееся по его венам вместе с кровью, и отчетливо слышит стук родного сердца, бьющегося прямо рядом с его собственным, позволяя мурашкам проникнуть глубоко под кожу. И это так неописуемо прекрасно, что хочется плакать. - Я позвонила Колтону. Он будет здесь через двадцать минут, – тихий голос нарушает устоявшуюся тишину, способствуя резкой кратковременной боли, проходящей вверх по позвоночнику, оставляющей после себя полнейшее опустошение под ребрами. Гарри тут же расцепляет дрожащие руки, отстраняясь от матери и чувствуя, как невидимая и такая тонкая связь вмиг обрывается, будто ее никогда и не существовало; трещины в его стенах вновь затягиваются, оставляя в темноте лишь маленькие лучи его неоправданных надежд – так близко, но уже не дотянуться. - Что? – он пытается найти ответы, потаенные где-то глубоко в его сознании, но, как только находит, меняются все вопросы¹. - Гарри, только не злись… - Не злиться? Мам, ты хоть слышишь себя, когда обещаешь больше не принимать за меня решений? – нервы на пределе; вдох-выдох. – Потому что мне кажется, что для тебя это не имеет абсолютно никакого значения. Неужели я настолько жалок в твоих глазах? - О чем ты говоришь, Гарри? Конечно нет. - Тогда какого черта ты позвонила ему? – голос срывается, и Гарри чувствует, как злость закипает в его жилах с невиданной силой, грозясь разжечься пламенем где-то внутри него и вырваться накопившимися эмоциями. Что происходит? Мучительно давящая тишина превращается в вязкую пыль, неприятно оседающую на подрагивающие ресницы – это становится невыносимым. Гарри борется с самим собой и проигрывает еще у самого старта, когда понимает, что сам разжимает пальцы и падает, падает, падает… - Прости, – больно, неправильно; впивается в суставы звонким дребезжанием безжизненно-виноватых нот, оборачиваясь в наваждение: «Прости. Прости. Прости». И Гарри не знает, что сейчас происходит в его голове, потому что не помнит себя от саднящих завихрений памяти, когда сердце пропускает по несколько ударов за раз, нещадно играя с ним в злые шутки, подбрасываемыми затуманенным разумом. - Мама, прости, – мысли, как оголенные провода. – Я не должен был. Я такой дурак. Тени прошлого вдруг цепляются за ноги и тянут его вниз, не обращая внимания на сопротивления – Гарри поддается. Он смутно понимает: со временем все, что ты держишь в себе, просто выплеснется наружу, иначе – превратится в кислоту и разъест тебя изнутри. И так чертовски больно – еще глубже, чем можно представить – будто так и должно быть: боль хочет, чтобы ее чувствовали². - Что со мной происходит? Былой страх быть отвергнутым вновь заполняет все его мысли, превращаясь в привычку, от которых не избавляются. - Все нормально, Гарри. Ты просто запутался, и иногда это слишком тяжело – найти выход, – теплые руки опускаются на сутулые плечи, и в этих прикосновениях есть убедительность, которая сильнее слов, очевидности, чувства и воли. – Первые шаги на пути к преодолению страха всегда самые сложные, понимаешь? Ты должен разобраться и для начала ответить самому себе: что тебя угнетает? Почему ты ограждаешь себя ото всех? И Гарри боится признаться самому себе – он давно перестал сопротивляться океану, забирающему его ко дну с такой скоростью и так давно, что можно не успеть выдохнуть. Небо на его плечах тонет вместе с ним, и звезды постепенно растворяются в холодной воде, словно горсть соли; его точка невозврата.

Track: MS MR – BTSK

- Потому что все они в конце концов обманут надежды. Оставят меня в темноте у пропасти – как Челси – и я не могу никого винить, мама: общество чаще прощает преступника, но не мечтателя. Гарри передергивает от звучания собственного голоса, когда он понимает, что окончательно разбит. Изнутри. Слишком. Вдребезги. И мелкие осколки впиваются ему в кожу, заставляя старые шрамы кровоточить с новой силой, чтобы наверняка. Он чувствует, как сгорает дотла, без остатка, превращаясь в пепел, растворяясь в воздухе. Ладони на плечах Гарри сжимаются лишь сильнее, как и пальцы на его шее. Вдох-выдох. Безмолвие повисает в пространстве вокруг них, угнетая еще больше, потому что слов не остается. Гарри чувствует, как слезы впитываются в его домашний свитер, – он не может понять, куда двигаться дальше. Первый шаг – чуть дальше от бездны забвения, но все еще слишком близко. - Хорошо, Гарри, – голос женщины дрожит. – Ты должен говорить, слышишь? – руки плавно перемещаются с плеч к щекам, мокрым от слез. – Не копи в себе эмоций. Не бойся этого: слезы – не признак слабости, и, как бы плохо ни было, помни, что в мире есть люди, которые продолжают в тебя верить.

***

Двадцать обещанных минут перетекают в сорок – Гарри сидит в холле у двери, дожидаясь опаздывающего Колтона, и, прижав колени к груди, перебирает в пальцах шнурки от своих старых кроссовок. Этого времени как раз достаточно, чтобы привести мысли в порядок и успокоиться. Оглушительный звонок одним сильным рывком возвращает его к реальности, и он не успевает до конца сообразить, как дверь открывает его отец. - Доброе утро, – немного заспанным голосом проговаривает парень, и Гарри поднимается, прихватывая с собой трость и рюкзак. - Привет, – вновь попытки сделать улыбку чуть более искренней летят к чертям, но кому какое дело. – Мы уходим, – оповещает Гарри, застегивая куртку, когда слышит короткое «береги себя», после чего они с Колтоном выходят из дома.

***

Воздух холодный и тяжелый, давящий на грудную клетку, весенний. Дышать становится трудно, и это действительно отвлекает. Делать вид, будто все нормально, когда все ни черта не нормально, – еще один признак депрессии, от которой не помогают антибиотиками или приемами у психиатра. Гарри действительно пытается не думать об этом, но болезненные воспоминания прирастают к коже, каждый раз напоминая о себе в виде новых ран или давно забытых шрамов. Это, по крайней мере, лучше лекций. - Может, ты, все же, передумаешь? – голос Колтона раздается чуть отдаленно, в который раз за день вырывая Гарри из раздумий. – Я насчет вечеринки, – тут же уточняет он, дабы избежать ненужных вопросов, и младшему парню хотелось бы просто спрятаться от всех проблем, но жизнь – не чертова сказка. - Не знаю, – слова просто напрочь забываются, оставляя Гарри на произвол судьбы: у каждого своя личная кома. – Думаю, будет лучше, если я останусь дома. Может, как-нибудь в другой раз? Он искренне надеется на то, что его маленькая неправда не перерастет в большую ложь. И, к счастью, Колтон смиряется с таким ответом, и дальше они идут в полной тишине, прерываемой лишь шумом просыпающегося Манчестера. Гарри улавливает терпкий аромат кофе и вареной кукурузы, доносящийся откуда-то издалека, наполняющий его новыми ощущениями неведомой одухотворенности. Он останавливается, когда его тело будто прирастает к земле, не слушаясь, и сердце замедляет свой привычный ритм буквально на несколько секунд, после чего начинает безжалостно пробивать грудную клетку, заставляя Гарри приложить руку к разрывающейся груди. - Ты чего? – голос Колтона моментально отходит на второй план, когда все внимание младшего парня теперь приковано к до боли знакомым тональностям и переходам, которые у Гарри всегда получались резкими и обрывистыми. Это его композиция. Композиция, под которую он засыпает каждый день на протяжении пяти лет. Гарри тут же пытается уловить, откуда доносятся звуки, делая несколько шагов вперед в нужном направлении, пока чужая рука не хватает его за локоть. - Ты ку… – не успевает Колтон озвучить свой вопрос, как его перебивают: - Ты слышишь это? Мелодию? – голос Гарри дрожит; он нетерпеливо переминается с ноги на ногу, едва дожидаясь неуверенного «да» со стороны своего собеседника. – Отлично. Веди меня к ней. - Зачем? – еще один вопрос остается без должного ответа, повиснув в холодном воздухе. - Неважно. Идем.

Track: Mikky Ekko – Smile

Гарри торопливо обходит ничего не понимающего Колтона, направляясь в сторону музыки, которая определенно точно стала его личной нитью Ариадны, и совершенно забывая обо всем остальном. Они проходят расстояние в несколько ярдов, прежде чем немного замедлить шаг. - Да стой же ты, Гарри… - Здесь есть что-нибудь? Где мы? Ты слышишь, откуда доносятся звуки? – совсем немного напоминает паранойю и слишком приближено к нервному срыву. - Да, это музыкальная школа, – проговаривает старший парень, заглядывая в открытые окна и едва различая чьи-то размытые силуэты. – Кажется, оттуда. Колтон поднимается по ступенькам к двери, но не успевает протянуть руку, как она резко распахивается, чуть ли ни сбивая его с ног. Гарри хмурится, подходя ближе, продолжая вслушиваться в ноты. Чертовски красиво. - Вам нужна помощь? – звонкий мужской голос выбивает из колеи, заставляя еле заметно поежиться, и Гарри в этот самый момент пытается сообразить, что происходит. - Да… – начинает Колтон, неуверенно глянув на младшего парня. – Мы с моим другом просто гуляли, когда услышали эту мелодию, и, поскольку он большой ценитель музыки, решили узнать, кто так талантливо играет, – в доказательства своим словам он поднимает два больших пальцы вверх. - В самом деле? – Гарри нетрудно определить, что обладателю такого голоса не больше тридцати лет. – Я Эштон, кстати. - Колтон, – новые знакомые, по всей видимости, обмениваются рукопожатиями. – А это Гарри. - Рад познакомиться, – проговаривает Эштон, получая в ответ лишь короткий кивок и немногословное «я тоже». – Так ты, значит, увлекаешься музыкой? Что-то особенное? Гарри приподнимает уголки губ в грустной полуулыбке, полной сожаления о потраченном времени и неоправданных надеждах. - Не то чтобы увлекаюсь, потому что моя фортепианная игра оставляет желать лучшего, но это, определенно, занимает значимое место в моей жизни. Я ведь даже мечтал поступить в Джуллиард. - Правда? А есть любимые композиторы, – еще один вопрос, такой напор немного, но сбивает с толку, и Гарри даже немного завидно, потому что он бы никогда не смог так легко завести разговор с едва знакомым человеком. - Конечно, – обладатель прекрасных зеленых глаз и таких же прекрасных мечтаний прочищает горло, продолжая. – Мне нравится творчество Шостаковича и Бетховена, есть даже несколько групп, вроде «Two Steps From Hell»³ или «Audiomachine»⁴, но абсолютным кумиром я считаю Луиса Томлинсона. Парень не понимает, зачем рассказывает об этом, но продолжает улыбаться – теперь уже более искренне – всем телом чувствуя, как их новый знакомый легко кивает в знак одобрения его музыкальных предпочтений. - Я удивлен, что кто-то в наше время еще увлекается классикой, – озадаченно проговаривает Эштон. – В любом случае, мне повезло, что я вас встретил, и, Гарри, раз ты такой большой фанат, то, думаю, хорошо наслышан о выступлении Луи в следующий четверг. - Да, не каждый день такие звезды дают сольные концерты в Манчестере; все билеты были разобраны еще в позапрошлом месяце. - И это замечательно, – комментирует парень напротив. - Ну, если ты успел купить парочку, то да, наверное… Если честно, Гарри бы продал всю свою коллекцию книг Стивена Кинга⁵ и все диски с песнями «The Beatles»⁶, а, может, и футболку, подписанную Коби Брайантом⁷ на одном из баскетбольных матчей «Лос-Анджелес Лейкерс»⁸, на который он ходил вместе с отцом в прошлом году, но этого бы все равно не хватило даже на один билет в самый дальний ряд. - Да, но у меня как раз наметились кое-какие дела, так что всю следующую неделю я проведу в Хьюстоне, и будет очень обидно, если такие билеты пропадут. Гарри искренне не понимает, о чем говорит Эштон, отвлекаясь то на звуки, все еще доносящиеся до его слуха через открытое окно; то на Колтона, который, по всей видимости, заскучал от темы музыки и нашел весьма занимательным пинать подвернувшийся под ногу камень, но что-то внутри него определенно точно начало трепетать в каком-то томящем ожидании, распространяя тепло по всему организму, заставляя ежиться от наплыва приятных ощущений, пробуждая огонек надежды. Что происходит? - Я надеюсь, у тебя нет планов на вечер четверга? – интересуется Эштон таким голосом, что невольно начинаешь принимать это за флирт. - Звучит, как неудачная попытка пригласить на свидание, – смеется Гарри, не понимая, когда это он начал шутить. Со стороны Колтона тоже слышится едва различимый смешок, который полностью разряжает устоявшуюся атмосферу неловкости и легкой натянутости. - Эй, я ведь и обидеться могу, – тут же отвечает их новоиспеченный знакомый, и Гарри абсолютно точно может поклясться, что сейчас Эштон морщит нос, выпячивая губы в притворном огорчении. – Так что насчет четверга? - Ну, у меня в пятницу защита курсовой по ядерной физике, и я хотел немного подготовиться, так что… - Отлично, отменяй, потому что теперь ты идешь на концерт своего Томлинсона. Гарри чувствует, как от подступающей тошноты дышать становится вдвое труднее, и в горле начинает першить. Он на несколько мгновений выпадает из реальности, ссылаясь на неплотный завтрак или головную боль, как это обычно бывает, но упорно игнорирует тот факт, что непонятный тремор без каких-либо видимых причин вновь накрывает собой его руки. - Что? – вновь забывает, как дышать и как говорить; не понимает, что делать: улыбаться, или пока рано? Жар мгновенно подступает к щекам, отчего холодный ветер начинает щипать, продолжая свои тщетные попытки пробраться под куртку. - Я ведь сказал, что будет неправильно дать пропасть таким хорошим билетам, тем более в первом ряду, так что я отдаю их тебе, – в голосе Эштона слышится явная улыбка, и реакция со стороны Гарри, который уже просто давится воздухом, определенно стоит ожиданий. - Прости, но у меня нет таких больших денег, потому что… - Господи, о каких деньгах идет речь? Это подарок, Гарри, ты не должен мне ничего платить. - Да это смешно! Мы с тобой едва знакомы, а ты уже кидаешься делать такие подарки? – Гарри пытается устоять на ватных ногах; вдох-выдох. - Ты хороший парень, Гарри, и, думаю, заслуживаешь побывать на концерте своего кумира хоть раз в жизни. Брось, когда еще тебе выпадет такой шанс? – Эштон подходит ближе, кладя свои руки на плечи ошарашенному парню, отчего тот невольно дергается, но ничего не говорит. – Тем более, я бы все равно не пошел на концерт этого заносчивого сноба: уж слишком сильный удар по самолюбию.

Track: Noosa – Clocktower

Гарри хотелось возразить, потому что Луис Томлинсон подходит под описание «заносчивого сноба» меньше всего, но решил промолчать, потому что желание расцеловать этого невесть откуда взявшего парня значительно перевешивало. Но он все еще тщательно собирает общую картину их разговора по кусочкам, потому что где-то глубоко внутри него просыпаются сомнения по поводу слов Эштона. Гарри не раз был обманутым людьми, и это ломает его с каждым разом все сильнее, будто уже наизусть выучив все болевые точки и попадая именно туда. Стоит лишь открыть душу человеку – и он тебя убивает. В этом мире можно полагаться только на себя. - Кончай метаться, Гарольд, – сквозь смех проговорил Эштон, замечая озадаченность на лице младшего парня. – Я уже все решил, так что в понедельник вы можете прийти за билетами, поскольку с собой у меня их нет, а завтра я должен быть в другом месте, и, заодно, познакомиться с нашими ребятами, – он хлопает Гарри по плечу и, приметив его телефон в переднем кармане брюк, быстро вытаскивает, тут же набирая свой номер, после чего несколько секунд тишины прорезают басы какой-то известной песни. – Отлично, я еще позвоню тебе, а сейчас мне нужно идти. Эштон возвращает мобильник законному владельцу, прощается с Колтоном и идет в противоположную сторону улицы, когда Гарри, будто ошпаренный, разворачивается на пятках и кричит вслед уходящему парню: - Спасибо. Я у тебя в долгу, – получая в ответ уже приглушенное «без проблем».

***

Всю дорогу обратно Гарри, терзаемый неземной радостью и остаточными сомнениями, пытается переварить все то, что произошло с ним за сегодняшний день, смутно понимая: любая мечта – это возможность, и, пусть шансы на удачу ничтожно малы, кем будет Гарри, если не поддастся соблазну дотронуться до света. Когда единственное сохранившееся в твоей памяти – вязкая темнота, невольно начинаешь ориентироваться с закрытыми глазами. Боязнь оступиться никогда не исчезает, продолжая преследовать его по пятам. Тонкий лед, по которому он тщательно вышагивает на протяжении девятнадцати лет своей жизни, каждый раз грозит треснуть, и тогда Гарри уже никто не спасет. Он старается не оглядываться назад, но делает только хуже и не замечает, как проваливается все глубже и глубже, отдаваясь антигравитации, увядая в темноте своего прошлого, как в старых фотографиях. Привыкший тщательно прятать свои эмоции под маской спокойствия часто напоминает бомбу замедленного действия с радиусом поражения намного шире, нежели можно себе представить, и последствия могут оказаться гораздо хуже самой катастрофы. Он заблудился в себе и не может найти выхода из лабиринта своих мыслей, потому что каждый его шаг сопровождается подножкой и абсолютным провалом. Гарри кажется, будто лишь постоянный, нескончаемый поиск чего-то – и есть настоящая жизнь. Внутренняя борьба, где нет победителей и проигравших: когда игра заканчивается, король и пешка попадают в одну и ту же коробку⁹.

***

Колтон, активно жестикулируя (судя по тому, сколько раз он пихал Гарри локтем или плечом), продолжал безустанно говорить о какой-то Ханне с экономического факультета и пытался заверить младшего парня, что не стоит париться по мелочам, ведь, если предоставляется такая отличная возможность, стоит хвататься за нее обеими руками, но как Гарри это сделать после многих лет слепого доверия, когда он тянулся к людям, а они лишь ломали ему пальцы своим безразличием.

***

Теплый воздух с витающим в нем благоговейным ароматом овощного супа и грибов насильно заставили Гарри приподнять уголки губ в ощущаемой лишь им улыбке, когда он разувался и тер холодные руки. Колтон отказался от приглашения на обед, ссылаясь на то, что ему еще нужно встретить свою сестру, поэтому, проводив младшего парня до самого крыльца, отправился домой. - А Колтон не зайдет? – Гарри передергивает от внезапно раздавшегося голоса матери. - Нет, он уже ушел, – отвечает парень, пожимая плечами, снимая промерзлую куртку. Головная боль прогрессирует со скоростью звука, отдаваясь притупленной болью внутри черепа, и затекшие суставы неприятно хрустят в запястьях, создавая еще одну волну какого-то отвратительно-вязкого импульса вдоль рук по локтям и предплечьям. - Ты ему хоть предлагал остаться на обед? – спрашивает женщина, и все это до боли в зубах напоминает игру «Вопрос-Ответ». - Да, мам, – устало проговаривает Гарри. – Я не такой неисправимый невежа, каким ты меня считаешь. Он улыбается, когда бросает тщетную попытку побороть в себе внезапный прилив нежности к своей матери и второй раз за день (за месяц) заключает ее в объятия. - Нет, ты, все-таки, невежа, но исправимый, – проговаривает она куда-то ему в грудь, отчего становится до ужаса легко, будто всего на одно мгновение гнетущее чувство, разрастающееся внутри Гарри, решило отпустить его, позволяя сделать необходимый глоток воздуха, заполнить легкие кислородом, чтобы потом вновь сжать их у самого основания, окончательно вытесняя из его головы глупые мысли о далекой надежде снова когда-нибудь дотронуться до света, но, пока у Гарри есть это мгновение, он готов бороться.

Track: Imagine Dragons – Dream

- Я приготовила твой любимый овощной суп с белыми грибами, – проходит несколько минут, прежде чем они вместе направляются в столовую; Гарри отвечает тихое «знаю», продолжая улыбаться и все еще не решаясь заговорить с матерью по поводу билетов. - Мам? – бормочет Гарри, заминая пальцы и пытаясь сильно не нервничать, когда они уже сидят за столом. - Да? – мать ставит перед ним его порцию супа, попутно заваривая имбирный чай. - Можно поинтересоваться твоим мнением по поводу… - Если речь о новом плеере, то можешь даже не начинать, – перебивает его женщина. – Твой старый еще в вполне рабочем состоянии. Гарри от нервов давится своим супом, судорожно посмеиваясь и качая головой. - Нет, просто мы с Колтоном сегодня проходили мимо одной музыкальной школы, и… – на этом весь словарный запас исчерпан; вдох-выдох. Да что такое? Тишина вдруг совершенно незаметно опускается между стен, и ее прорезает лишь томный выдох. - Гарри, милый, мы ведь уже обсуждали это. Сейчас трудно найти хорошего преподавателя, который бы специализировался на обучении детей с ограниченными возможностями, да и у нас нет денег, чтобы все это оплачивать. Руку Гарри накрывает теплая ладонь его матери, и он готов проклинать весь мир за неспособность правильно излагать свои мысли, чтобы всем было понятно и не больно. Вновь легкая атмосфера накрывается туманом плохих воспоминаний, которые снова начинают сыпать соль на старые раны, беспрестанно напоминая о том, что должно остаться позади. Гарри прекрасно понимает, что родителям, чьи дети навеки прикованы к инвалидному креслу, умирают от рака или не могут выйти из дома без трости, намного тяжелее: смотреть на все со стороны не в силах помочь – самое страшное чувство, которое способно разъесть душу в считанные секунды, как чертов химический реагент, и ты даже не почувствуешь. - Нет, мам, я… В общем, помнишь, в четверг Луис Томлинсон выступает с сольным концертом? – спрашивает Гарри, и, получив в ответ короткое «да» от своей матери, продолжает. – Так вот, мы проходили мимо той музыкальной школы и столкнулись с одним парнем, и… - Столкнулись? Боже, ты не ушибся? – спохватилась женщина, а Гарри, сдерживая себя от внезапного побуждения утопиться в раковине, думает, что же сегодня за день. - Мама, пожалуйста. - Дай сыну закончить, Эшли, – сквозь смех проговаривает отец Гарри, и сейчас это так похоже на настоящий семейный обед, когда разговоры об антибиотиках и о приемах врача отходят на второй план, уступая место улыбкам и легкости. - Того парня, как я говорил, зовут Эштон, у него есть пара билетов на концерт в первый ряд, и это, конечно, звучит смешно, но мы как-то заговорили о музыке; он сказал, что не сможет пойти, поэтому, чтобы билеты не пропали, предложил их мне. Вдох-выдох. Гарри скрещивает пальцы под столом, ожидая реакции родителей и совсем забывая о своей порции супа. Напряжение опускается ему на плечи; сердце плюет на свои природные функции, продолжая пропускать удары один за другим. Он сам еще не понимал, стоит ли верить загадочному незнакомцу, который сходу предложил ему билеты на концерт одного из известнейших композиторов современных лет, и эти мысли гнетут. Как же Гарри ненавидит сосущее ощущение нарастающего страха быть обманутым, когда не знаешь, что правда, а что ложь. Тишина затягивается, мысли темнеют, надежда меркнет, нервы рвутся. - Он дал мне свой телефон, и мы можем заехать за билетами в понедельник, так что… - Гарри, эти билеты, – тихим голосом начинает его мать, и все планомерно рушится по эффекту домино; карточный домик, который он так долго строил, вмиг равняется с холодной землей. Как он мог быть таким глупым? - Они ведь стоят больших денег. Слишком много осторожности в ее интонации, слишком много страха, словно одно резкое движение – все полетит к чертям, но так только больнее. - Мы не можем купить их у этого парня. - Нет, мам, он дарит мне их, понимаешь? – волнение перерастает в бурю эмоций внутри него, но ведь катастрофы полезны: после них хочется жить. И Гарри не нужно видеть, чтобы почувствовать, как его родители недоверчиво переглядываются между собой, наивно полагая, что все еще остаются незамеченными. - Сынок, мы совсем не знаем этого Эштона, – столь же осторожно проговаривает мужчина. – Он может оказаться аферистом; ты ведь знаешь, какими жестокими бывают люди, и все это, в конце концов, может привести к непоправимым последствиям. - Мы понимаем, как ты хочешь попасть на этот концерт, – Гарри слышит, как голос матери срывается на редкие всхлипы, которые острым лезвием проводят по его венам. - Но твой отец прав: у тебя еще слишком много не пережитых травм. Гарри сжимает руки в кулаки, лишь бы не чувствовать, как искра внутри него разгорается пламенем, обжигая длинными языками все жизненно важные органы. Раны не затягиваются. Шрамы остаются. Он ненавидит себя за вечные оплошности и глупые надежды. Ненавидит за эту ни на шаг не отпускающую слепую веру в свои мечты, такие далекие, что другой бы просто посмеялся, если бы узнал о стремлении Гарри стать всемирно известным музыкантом. Ненавидит, потому что заставляет родителей страдать и винить себя во всех бедах. Жизнь – не фабрика по исполнению желаний¹⁰. - Я понимаю. Это было глупо, резко, необдуманно, и наивно даже думать, что… - Гарри, – дрожь обволакивает все тело, неприятно пробегая по рукам и все еще скрещенным пальцам. - Все нормально, правда, – он пытается улыбнуться, чувствуя себя абсолютно разбитым и подавленным. Вновь гнетущее безмолвие, сопровождающее его на протяжении всего обеда, когда он, силясь не думать о родителях, то и дело бросающих ощутимые тяжелые взгляды в его сторону, молча доедает свой суп, не притрагиваясь к любимому имбирному чаю, заваренному специально для него, складывает пустую тарелку в раковину, целует маму в щеку, чувствуя на губах горечь, оставшуюся от ее слез, и поднимается к себе в комнату.

***

Гарри ощущает, как падает вниз в какую-то пропасть, но он не должен спасаться. И не может. Осознание того, что еще один перелом в области сердца может стать последней каплей в чаше его доверия, нещадно раскромсав душу (все, что от нее осталось), давит на трахею. Кто сказал, что мы становимся крепче там, где ломаемся? Демоны в голове Гарри шептали о том, о чем молчали мысли. И он слушал их. Не смея коснуться холодных клавиш сегодня. Позволяя своим стенам разом обрушиться. Не предпринимая попыток остановить запущенный процесс саморазрушения. Убегая от света все глубже в объятия темноты. И падая. Падая. Падая…

Вот она, жизнь. Обязательно наступает час, когда хочется уничтожить то, что любишь, чтобы оно тебя больше не мучило. Рэй Брэдбери …