Requiem for a Dream

Кто-нибудь еще помнит меня?.. Простите. И я все еще не знаю, чего вы ожидаете Но это совсем не то. /// Track: Broods – Medicine (всю главу можно читать под эту песню, но я, как и всегда, составила для вас треклист, состоящий из песен, которые занимают особое место в моем сердце также, как и вы все спасибо) Суровая правда: будучи детьми, мы притворялись плачущими, когда хотели спать, чтобы привлечь внимание мамы; сейчас мы притворяемся спящими, в то время, как тихо плачем, чтобы не привлекать внимания вовсе. Track: Naughty Boy – No One’s Here to Sleep May, 21 9:02 a.m.

- Итак, Гарри, есть ли что-нибудь, о чем тебе хотелось бы со мной поговорить сегодня? - Нет. Мальчик чуть съезжает на неудобном сидении, продолжая перебирать холодными пальцами, чтобы окончательно не провалиться в пустоту между «сегодня» и «никогда». - Твои родители считают, что нам стоит продлить время приема. Студент безучастно кивает. Он пытается зацепиться хоть за малейшую деталь, которая помогла бы ему выбраться из удушающей темноты, въевшейся в каждый уголок его жизни: в кровь, в суставы, в сухожилия, в клетки, в атомы, в ядра, и это нормально – кричать, пока твои легкие не иссякнут. Боль только в твоей голове. Ложь. - Почему? – еще один вопрос, на который не хочется отвечать, но Гарри лишь сильнее сжимает руки в кулаки, и это нормально – плакать, пока слезы не выжгут кожу на твоем лице. - Они боятся. - Чего они боятся? - Того, что я могу навредить себе. Тишина. Время замедляет свой шаг – останавливается, его больше нет. И все, о чем сейчас думает мальчик, – это пепел, оставшийся на память от давно погасших звезд. Прошлое нельзя изменить, и как бы сильно ни хотелось сделать пару шагов назад, отныне ничего не вернуть: Гарри бы действительно хотелось никогда не встречать Луи, который собрал его по кусочкам лишь для того, чтобы вновь нанести удар и сломать еще больше, чем было до этого. И все, что ты любишь, однажды убьет тебя: будь то сигареты или наркотики, или мальчик с голубыми глазами. Все они убьют тебя в конце. - А что ты сам думаешь по этому поводу? - Мне не нужна помощь. - Твоя мать считает иначе. - Она заблуждается. Мужчина выдыхает, глядя на Гарри из-под полуопущенных ресниц и замечая, как подросток натягивает рукава своего безразмерного свитера до самых кончиков пальцев. Ему либо холодно, либо он скрывает то, чего и опасаются его родители. Психолог обещает себе задать этот вопрос в следующий раз – не сейчас, когда мальчик балансирует по лезвию ножа и почти на грани срыва. - Как ты себя чувствуешь? Гарри тошнит от бесконечных вопросов. Он ощущает, как из рубца в его спине хлещет кровь, вытекая из организма вместе с болью и неким процентом концентрации яда, оставляя в венах лишь стягивающую пустоту. Гарри не чувствует себя вовсе – точнее никак, и при этом ощущает все одновременно: слабость, головокружение, озноб, жар. - Я в порядке. - А как ты чувствуешь себя на самом деле? Преданным. Так, словно из тебя целиком и полностью вытрясли душу, забрали все без остатка и бросили где-то позади – в темноте у пропасти – проигнорировав твои мольбы. Потерянным. Так, словно отсюда нет выхода, и ты начинаешь ненавидеть себя, потому что продолжаешь кричать/плакать/бить кулаками стены/сходить с ума, но только не опускаешь руки, когда все остальные давно перестают обращать на тебя внимание. - Я в порядке. - Гарри, ты помнишь о нашем уговоре? – мужчина откидывается на спинку кресла, откладывая блокнот с ручкой в сторону и тяжело выдыхая. - Это шантаж, а не уговор, – бросает мальчик, поджимая губы. - Гарри, – предупреждающе проговаривает психолог, заставляя юношу сильнее сжать кулаки. - Помню. - Повтори его. - Вы не рассказываете родителям о том случае – я говорю вам только правду. - Молодец, – мужчина улыбается лишь уголком губ. - А теперь скажи мне: как ты себя чувствуешь. Проходит несколько минут, прежде чем Гарри поднимает голову и выдает: - Я в порядке. Психолог теряет всякую надежду вытянуть из подростка хоть что-то, что поможет ему понять проблему, которых у мальчика больше, чем у любого ребенка этого возраста, и он понимает, что студент не всегда был закрытым в себе – что-то в прошлом сделало его таким; что-то, до чего у мужчины никак не получается добраться. Он решает поступить по-другому. - Знаешь ли ты, Гарри, как определить, когда человек врет тебе, а когда – нет? – интересуется мистер Хоггарт, щуря глаза в попытках прочитать каждую эмоцию на лице, что не выражает абсолютно ничего. - В этом нет необходимости: люди всегда врут. Мужчина на несколько мгновений выпадает из реальности, переводя взгляд на перебинтованную руку своего пациента, и уже в следующий момент его посещает озарение. - Так вот, в чем дело, – психолог прикрывает глаза, поднимаясь со своего кресла, чтобы обойти дубовый стол и встать прямо напротив юноши. - Ты не доверяешь мне? Мальчик улыбается, но горечью, что скрывает в себе подобный жест, кажется, можно отравить все население планеты. - Временами я не доверяю даже себе самому, – студент вновь заводит в тупик и себя, и мужчину; бесконечный круг. - Но тогда какой смысл в наших встречах? Отношения «психолог-пациент» целиком и полностью основываются на доверии, и я не смогу помочь тебе в решении проблемы, пока ты не поможешь мне до нее добраться. - Моя единственная проблема заключается в том, что я не нуждаюсь в помощи. - Нет, Гарри, твоя проблема заключается в другом: ты просто не умеешь принимать ее, и это как снежный ком, понимаешь? Одни последствия влекут за собой другие; не отрицай очевидного. Вдох-выдох. - Почему вы разговариваете со мной как с психически-неуравновешенным? - Почему ты не хочешь сказать мне правду? – задает встречный вопрос мистер Хоггарт, прекрасно осознавая, что мальчик перед ним постепенно начинает крошиться; и пока не понятно – хорошо это или плохо. - В правде нет смысла. Она не откроет вам ничего больше того, что вы и так уже видите, – проговаривает парень, силясь удержаться в равновесии/в этой параллели и не потерять ту малую, прерываемую вечными помехами, связь с окружающим миром. - И что же я вижу, Гарри? – спрашивает мужчина, чей интерес к этому мальчишке усиливается с каждым приемом на протяжении последних трех месяцев; он вдруг понимает, что ему еще не доводилось работать с подобными индивидами. - А это вы мне скажите: что вы видите, мистер Хоггарт? - Я вижу, что вчера ты вновь брал в руки зажигалку, – с непоколебимым выражением лица отвечает психолог, наблюдая за реакцией своего пациента, что заметно напрягается и чуть отворачивает голову. - Вы ошибаетесь, – ничего не выражающий голос становится совсем чужим и едва различимым. - Тогда сделай это, Гарольд: закатай рукава и докажи, что я не прав. Студент усмехается: - А как же ваше «отношения «психолог-пациент» целиком и полностью основываются на доверии»? – Гарри невольно прячет руки между коленей, пытаясь не оступиться, пока вышагивает по тонкому слою льда, где каждая ошибка – интерпретация катастрофы. - Всего лишь невинная проверка – тебе ведь нечего скрывать, правда, Гарри? – парирует мужчина, а подросток задерживает дыхание, все еще колеблясь.

Track: Oh Wonder – All We Do

Он неуверенно протягивает руки перед собой, закатывая рукава свитера на три четверти и демонстрируя тонкие запястья. - Довольны? – тихо спрашивает подросток, позволяя психологу рассмотреть обе стороны своих ладоней. - Было бы весьма опрометчиво с твоей стороны причинять себе вред на таких видных местах, не так ли? – этот вопрос заставляет Гарри чуть дернуться и заметно побледнеть. - Думаю, ты хорошо его спрятал. Может, здесь? – пальцы мистера Хоггарта бредут вверх по руке, останавливаясь у самого основания, где плечо плавно переходит к ключице. - Нет, – мальчик резко скидывает запястье психолога, но локоть не одергивает. - Я выбросил ту зажигалку – у меня нет новых шрамов. - Тогда давай поговорим об этом, – спокойно произносит психолог, почти неощутимо касаясь маленького бледно-алого рубца в основании ладони, едва прикрытого медицинским битом, обмотанным вокруг сбитых в кровь костяшек пальцев. - Он старый, – Гарри, все же, возвращает рукава в исходное положение, отворачиваясь от мужчины. - Довольно спонтанный поступок. Ты сделал его в порыве ярости, – констатирует мистер Хоггарт. - Когда? - Не помню, – небрежно бросает студент и поджимает губы, упорно отгораживая себя от нахлынувших воспоминаний, что теперь обжигающими языками пламени ласкают его кожу. - Это связано со смертью Челси? Ты начал прожигать себе кожу после того, как она погибла? - Желтый, – севшим голосом проговаривает Гарри предупреждающее стоп-слово, чувствуя, как мужчина постепенно переходит границы дозволенного. - Ты должен ответить на вопрос. Когда все это началось: до или после того вечера, как ты нашел ее в своей ванной? - Желтый, – повторяет юноша, ощущая себя абсолютно разбитым, словно у него больше нет ничего общего с самим собой. - А как насчет того, что ты сделал вчера? - Я ничего не делал! – мальчик чувствует, как по его щекам скатываются слезы, и он силится не взорваться прямо сейчас, когда каждую клетку распирает сильнейшее напряжение – неверный выдох, и катастрофы не избежать. - Я выбросил ее, вам ясно? Выбросил! Психолог пропускает эти слова мимо ушей, железно намереваясь вытянуть из студента всю правду. - Скажи мне, Гарри: ты сделал его из-за Луи, потому что узнал, что он изначально обманывал тебя? Ты чувствуешь себя преданным – поэтому ты снова поджигаешь себя? Тебе кажется, что он бросил тебя, как и Челси? - Красный! Красный! – кричит студент, вжимаясь в сидение и закрывая лицо руками. - Прекратите! Красный! – он переступает очевидный «максимум» и продолжает падать. - Красный, пожалуйста… Продолжать разговор после произнесения пациентом стоп-слова «красный» в некомпетентности психолога, но им удалось сдвинуться с мертвой точки и добраться до самой сути.

*** Track: Avay – Only You Несколькими днями ранее May, 18

- Мы можем быть друзьями? Гарри продолжает беззвучно плакать куда-то в изгиб шеи музыканта, чувствуя, как каждую клеточку его тела будто до основания наполнили свинцом. Он отчаянно ищет точку опоры, которая не позволит ему провалиться в пучину забвения, но уже слишком поздно – мальчик перестает бороться, отдаваясь силам гравитации, позволяя всей темноте, что до этого копилась внутри него, просочиться наружу под высоким напряжением. И юноша качает головой, заставляя сердце Луи сжаться до немыслимых размеров – еще чуть-чуть, и случится коллапс. Пианист невольно прижимает маленького Гарри ближе к себе, безмолвно умоляя его не воспроизводить свои мысли вслух, но механизм запущен, и ничто не может вызвать обратной реакции – ничего больше не изменить. - Нет. Композитор судорожно выдыхает, впиваясь длинными пальцами в хрупкие плечи слишком сильно, и Луи невольно передергивает от осознания того, что завтра в этих самых точках соприкосновения появится россыпь синих пятен, которые будут заметно контрастировать на фоне болезненно-бледной кожи. Он вдруг осознает, что причиняет слишком много боли маленькому мальчику, чье хрупкое юношеское тело буквально растворяется в крепких руках музыканта, словно какой-то мираж, и парень, несмотря на неслышное шипение Гарри, очерчивает каждый проступающий сквозь его безразмерный свитер позвонок, тем самым выражая свой протест – он не уйдет. Студент замолкает, и на долю секунды его плечи перестают дрожать, а уже в следующее мгновение его маленькие безвольные ладошки несильно упираются в грудь Луи, который от подобного жеста прикрывает глаза, одними губами проговаривая беззвучное «не отталкивай меня». Сопротивления Гарри становится более смелыми, и он отчаянно пытается высвободиться из вездесущих рук, которые, в свою очередь, лишь крепче сжимаются вокруг его ослабевшего тела. - Нет, – мальчик отвечает на немую просьбу хриплым голосом, продолжая тщетно порываться убежать отсюда. - Нет. Отпусти меня. - Гарри, пожалуйста… Пожалуйста, пожалуйста, – словно в бреду лепечет Томлинсон, продолжая цепляться за острые плечи, прижимая мальчика ближе к себе, утыкаясь носом в копну каштановых волос, не желая оборвать ту тоненькую связь, состоящую из маленьких электрических зарядов с напряжением в пару вольт, что установилась между ними за последние пятнадцать минут. - Все уходят, и ты не исключение, – всхлипывает подросток, отталкивая от себя непреклонного пианиста. - Пусти. Мне больно, Луи. Разве тебе недостаточно? Разве не этого ты добивался? Из глаз музыканта прыскают слезы при звучании такого надломленного тихого голоса, и он жмурится до белых пятен, прижимаясь своими дрожащими губами к горячему лбу упирающегося Гарри. - Выслушай меня, Гарри, пожалуйста. Это все, чего я сейчас прошу, – композитор оставляет невесомый поцелуй над правой бровью холодными губами, стараясь забрать всю боль назад, затем еще один – чуть левее, и еще один – немного дальше, и еще несколько – вдоль резко выраженных линий скул, пока юноша в его руках задыхается, силясь вырваться на волю, но Луи ловит его за тонкие запястья, сжимая их пальцами до синяков, впиваясь ногтями в кожу до красных царапин, и опрокидывает безвольного Гарри на спину, подминая не подготовившееся тело под себя и наваливаясь сверху, наблюдая, как глаза мальчика расширяются в испуге, и сам он начинает брыкаться в попытках высвободиться.

Track: Broods – Bridges

- Отпусти меня! – подросток со все еще сжимающими его кисти ладонями перехватывает музыканта за плечи, порываясь дать отпор, и Томлинсон грубо разводит его руки в стороны, впечатывая их в жесткий ворс ковра – прямо по обеим сторонам от головы. Мальчик вскрикивает от резкого движения, чувствуя, как все внутри него незамедлительно переворачивается, и он окончательно теряет связь с этой реальностью. Юноша жмурится, что есть мочи, не оставляя попыток пересилить выпускника Джуллиардской школы – человека, что был его неосязаемой мечтой, и чьи слова на данный момент он отказывается воспринимать, изредка улавливая повторяющиеся обрывки фраз, в которых различается тихие «Гарри», «пожалуйста», «не отталкивай». Его тело извивается под весом музыканта уже менее активно, и притупленная боль поражает каждую клеточку, когда Луи расставляет свои колени по бокам, сильно упираясь ими в ребра. - Больно, – голос студента срывается на неслышный шепот, а кулаки безвольно разжимаются, заставляя композитора почувствовать, как ниточки вен больше не выступают так выраженно вдоль онемевших рук под его ладонями. - Пожалуйста, отпусти меня. Умоляю… Пианиста передергивает, и он лишь сейчас понимает, что же делает: он только что насильно заставлял Гарри выслушать его, воспользовался грубой силой и причинил физический вред этому и без того сломленному мальчику, из раскрасневшихся глаз которого льются кристальные слезы. Луи пытается прийти в себя, когда резко разжимает руки и судорожно отползает прочь от лежащего на полу тела, пока спиной не упирается в подножье кровати. Парень подносит свои трясущиеся ладони к лицу, переводя на них отстраненный взгляд, будто пытаясь полностью осознать то, что сейчас произошло. Гарри боится прикосновений. Томлинсон видит красные полосы, что обтягивают бледные запястья студента, словно наручники, и вновь смотрит на свои пальцы, что теперь должны быть отрублены. Он боится подумать о том, какой ужас скрывает за собой растянутый свитер, где на коже чернеют очертания уродливых линий, оставленных запретными прикосновениями. Чудовищно. - Господи, что я наделал? – будто не до конца осознавая всю масштабность ситуации, в тишину проговаривает Луи, глядя на полностью опустошенного мальчика в нескольких метрах от себя и понимая, что больше никогда в жизни не сможет даже дотронуться до него, иначе, – он сам воткнет себе нож в сердце, если еще хоть раз причинит этому юноше боль. - Боже, я… Гарри? - Уходи, Луи. Луи не уходит. Он убегает. Убегает от себя и от этой реальности дальше, в следующую параллель, подрываясь с места в направлении открытого окна, боясь обернуться и вновь увидеть плод своих действий. Он сломал Гарри. Он сломал мальчика, который в этот самый момент начинает задыхаться, безмолвно вымаливая у своих звезд о том, чтобы музыкант остался и согрел его, но ничего не происходит, и юноша даже не удивляется: Луи всегда бросает его в темноте – такое бесчисленное количество раз, что пора бы уже научиться выживать в одиночку. Жизнь – не чертова фабрика по исполнению желаний. И, после того, как тишина вновь пропитывает собой серые стены, мальчик задергивает шторы, возвращаясь к самому началу, когда достает старую зажигалку своего отца. Огонь – это свет, и, если он не может видеть его, он его почувствует. Каждой мертвой клеточкой своего тела. Вновь наполнит свои вены обжигающими язычками пламени, которые попытаются согреть иссушенный сердечный клапан где-то под ребрами. Вновь почувствует себя живым. Просто потому, что Гарри немного холодно – и нет ничего плохого в попытках согреть свои ледяные руки посредством самопрожигания…

*** Track: Daughter – Touch (marximus d remix) /одна из любимых/ Сегодня May, 21 16:16

Мальчик действительно старается отвечать на вопросы отца чем-то помимо «да» или «нет», когда они едут домой в четверг вечером – сразу же после того, как занятия в университете заканчиваются и все необходимые учебники, рассчитанные на детей с ограниченными возможностями, для подготовки к предстоящим переходным экзаменам по кибернетике и прикладной математике благополучно выбраны в студенческой библиотеке из специально раздела «для слепых», однако Гарри даже не уверен в том, что сможет сегодня улыбнуться матери. Это больно – понимать, что ты не в состоянии приподнять уголки губ в притворной полуулыбке даже после десятилетнего опыта. Подросток морально истощен, а еще новый шрам, красующийся теперь рядом с тем, что Гарри оставил на внутренней стороне предплечья еще три дня назад, неприятно зудит при соприкосновении с шерстяной тканью излюбленного безразмерного свитера, чьи длинные рукава натягиваются до самых кончиков пальцев, но все равно не греют – юноша знает, чем займется, когда вновь запрется в своей комнате. В конце мая температура воздуха в Манчестере не отпускается ниже семидесяти одного градуса, однако в этом году столбик термометра едва достигает отметки пятидесяти пяти по Фаренгейту, и это заставляет мальчика вжать голову в плечи и уткнуться покрасневшим кончиком холодного носика в высокий ворот вязанного пуловера, когда он выходит из прогретого салона автомобиля своего отца на промозглый северный ветер. Эшли открывает дверь и с порога заключает своего сына в крепкие объятия, из-за чего Гарри приходится обвить хрупкую фигуру матери холодными руками и разместить свой подбородок у той на плече. И подростку на секунду кажется, что сегодня этот жест длится намного дольше чем вчера или на прошлой неделе. Юноша сразу напрягается, ощущая в движениях женщины некое предостережение, затем проходит еще пара мгновений, прежде чем шелковистые губы едва ощутимо касаются мочки его уха: - Здесь Эштон. Он пришел полчаса назад и сейчас ждет тебя в гостиной. Поговори с ним, – шепчет Эшли дрожащим голосом, после чего отступает, поглаживая плечо своего дезориентированного сына в последний раз, и, проводив Гарри до дверей в комнату, скрывается в столовой. Мальчик еще пару секунд стоит неподвижно, топчась на пороге гостиной в своем собственном доме и при этом чувствуя себя крайне неловко – будто он не должен быть здесь. Юноша, наконец, собирает себя по кусочкам и проходит вглубь, слегка теряясь, когда не ощущает присутствия кого-либо еще, но затем он чувствует неуверенное прикосновение чужих пальцев к своему локтю, а уже в следующее мгновение все повторяется вновь, и Гарри оказывается заключенным в новые объятия – пусть даже не такие крепкие, какими они были в случае с матерью.

Track: MS MR – BTSK

- Как ты, Гарольд? – голос Эштона игривый, однако даже в нем мальчик узнает некоторые тревожные ноты и не может винить в этом приятеля. Он пытается выдавить из себя улыбку, но все его попытки равняются с землей уже в следующее мгновение, потому что Гарри никак и ничто. - Все в порядке, – ложь. - То есть… не совсем, но… – ложь. - Я чувствую себя хорошо, - ложьложьложьложь. - Из тебя ужасный актер, Стайлс, просто ужасный, – констатирует Митчелл. - Но, если это сможет поднять тебе настроение, Луи в этом еще больший нуб, так что… – парень замечает, как губы Гарри невольно поджимаются, и между бровей пролегает небольшая складочка. - Да, кстати о нем… - Как поживает Хейден? Я слышал, она приболела, – мальчик перебивает Эштона, не имея ни малейшего желания беседовать о Луи в его отсутствии, ведь вдруг он сейчас окажется за дверью, а они будут говорить гадости о нем – немного знакомая ситуация, и Гарри точно знает, каково это, когда тебя буквально разбивает на тысячи мелких осколков парой ничего не значащих слов. - Ты не можешь избегать этого разговора, Гарри, – парень удерживает юношу за запястья в тот самый момент, когда подросток порывается сделать пару шагов назад. - Не хочу, – мальчик зажмуривается, мотая головой, словно пытаясь избавиться от внезапного наваждения; свежая полоса ожога вновь дает о себе знать, и Стайлсу приходится до боли прикусить язык, чтобы не зашипеть. Он вспоминает, как несчастных три дня назад Луи точно так же держал его за руку, и… это заставляет дрожь пройтись вверх по позвоночнику, потому что единственное, что мальчик чувствовал в тот самый момент – это беспомощность; осознание того, что музыкант может разрушить его жизнь одним прикосновением. - Пожалуйста, Гарри, выслушай меня. Выслушай меня. - Он не заслуживает твоего прощения, – продолжает Митчелл, чувствуя, как его сердце разрывается. - Но, пожалуйста, дай ему шанс все исправить, потому что, каким бы безмозглым идиотом он ни был, ты многое для него значишь. Гарри хочется рассмеяться в голос от нелепости прозвучавших слов, ведь он ничего ни для кого не значит, и это единственная правда, существующая на свете. - Гарри, он действительно раскаивается, и тебе нужно было знать, в каком состоянии я нашел его в понедельник ночью – он сидел в своей машине напротив твоего дома с бутылкой виски и безустанно твердил о том, что он полный дурак. Вдох-выдох. - Зачем ты рассказываешь мне все это? – осипшим голосом спрашивает Гарри, чувствуя, что больше не в силах слушать; он хочет уснуть и не просыпаться до следующего четверга или пятницы – не важно. - Нет, не так… Почему ты рассказываешь мне? Почему Луи сам не пришел, чтобы… - Он здесь, – коротко отвечает Эштон. - Твои родители не знают, потому что он… залез через окно, – продолжает парень уже тише, горько улыбаясь, поскольку Луи полный идиот. - Один шанс, и… если хочешь немного помучить его и поиграть в недотрогу, я не против: вредный баран этого заслуживает, – посмеиваясь, проговаривает Митчелл, однако Гарри совсем не смешно. Студент чувствует себя отвратительным, потому что все, происходящее сейчас, – какой-то кошмар, от которого он не может проснуться. И это так чертовски несправедливо – чувствовать себя ответственным за то, что Луи всю ночь просидел в машине напротив его дома: мальчик не должен винить себя, но именно это он и делает, развивая в себе сильнейшую самоненависть, которая постепенно перерастает в необходимость оставлять на своем теле напоминания – «ты – всего лишь никчемный кусок дерьма». Ни один ребенок не должен чувствовать, что он достоин шрамов на своих запястьях.

Но Гарри чувствует, и, черт возьми, как же он себя ненавидит.

*** Track: I Am Harlequin – Wild One

- Я… некоторые клавиши были сломаны а еще в твоей крови, поэтому я заменил их, – неслышно проговаривает Луи, проигрывая основной звукоряд, когда Гарри неуверенно переступает порог собственной комнаты и кажется при этом абсолютно разбитым. - Ты не должен был, – просто отвечает юноша, оставляя рюкзак у двери и делая пару коротких шагов вглубь, не решаясь на более раскрепощенные действия, и, чтоб его, он никогда не чувствовал себя так неправильно, находясь в единственном месте, где только неделю назад мог ощущать себя в безопасности – ровно до того момента, как Луи разрушил его вселенную вдребезги. - Спасибо. Гарри думает о том, что стоит перенести это чертово фортепиано куда угодно, лишь бы в его жизни не было никаких воспоминаний об угасшей мечте и о звездах, больше не освещающих ему путь. - Ты ненавидишь меня? - Нет. Луи изо всех сил держит себя в руках, пытаясь не расплакаться и не начать молить подростка о прощении – такого разбитого и утерявшего свет, потерянного и брошенного. Музыкант смотрит на мальчика прямо перед собой, ощущая напряжение в каждой клеточке своего тела, и не может перестать мысленно убивать себя самыми жестокими способами, потому что нет: Гарри не заслуживает таких страданий – кто угодно, но не этот ангел. - Ты хочешь ударить меня? - Нет. Студент не может отличить сон от реальности, ложь – от правды. - Ты хочешь, чтобы я… ушел? Вдох-выдох. - Нет. Луи на мгновение кажется, будто он падает в небо и спотыкается о потолок комнаты Гарри, который снова натягивает рукава свитера до самых кончиков пальцев, поджимает губы и нервно притопывает ногой – сейчас Томлинсону кажется, будто в своей жизни он никогда не видел ничего более чистого и невинного чем то, как маленький Гарри Стайлс переводит взгляд зеленых глаз, лишенных возможности воспринимать свет, оставляя попытки просверлить дыру в стене, пересекаясь ими с серо-голубыми, и это немного напоминает то, как Карибское море встречается с Атлантическим океаном. - Могу ли я надеяться на твое прощение? - Тебе не нужно мое прощение: я уже говорил, что мы можем забыть все произошедшее, как… и я все еще не хочу ударить тебя, так что… Гарри замолкает, чувствуя, как поток его мыслей стремительно вытекает из глубин его подсознания, опустошая все пространство под внутренней корой головного мозга, и ему действительно стоит остановиться. Пианист смотрит на парня перед собой, сдерживая себя, чтобы не воткнуть себе нож в область солнечного сплетения. - И я так же не хочу, чтобы ты уходил, – заканчивает мальчик, тут же пугаясь собственных слов, отступая на пару небольших шагов к противоположной стене и зажмуривая глаза на несколько продолжительных секунд. - То есть, просто… забудь. Должно быть, тебе действительно стоит уйти… - Гарри. - Пожалуйста, Луи, – мальчик начинает часто моргать в попытках предотвратить зарождающуюся истерику, и пианист ему в этом совсем не помогает; люди умеют лишь причинять боль. - Остановись. Тебе не стоило. Не стоило приходить сегодня: мне нужно… – Гарри замолкает, испуганно вздрагивая, когда понимает, что постепенно теряет контроль над своими мыслями и действиями; он инстинктивно поглаживает плечо в области ожога, пытаясь причинить себе как можно больше боли, чтобы вернуться к реальности. - Мне нужно, чтобы ты покинул мою комнату, – выдыхает студент. - Пожалуйста. - Это не то, чего ты действительно хочешь, – спокойно проговаривает композитор, пробуждая ряд противоречивых чувств где-то в глубине подсознания юноши. - Ты сам не понимаешь, чего хочешь на самом деле. Вдох-выдох. Сердце Гарри пропускает пару ударов, прежде чем вновь вернуться к привычному ритму. - Я хочу, чтобы ты ушел, – дрогнувшим голосом отвечает подросток, силясь убедить в правдивости произнесенных слов самого себя. - Нет, не хочешь. Тебе не нужны извинения. - Мне не нужна твоя жалость, – парирует мальчик, пытаясь согреться, потому что ему все еще холодно, а зажигалка спрятана в нижнем ящике в шкатулке с ракушками, которые он коллекционировал вместе с Челси и не мог выбросить после ее смерти. - Верно, – все так же ровно соглашается музыкант, делая один уверенный шаг в сторону побледневшего Гарри, зажавшегося у двери своей собственной комнаты. Неправильно. - Тебе нужна уверенность. Губы мальчика невольно поджимается, и сам он готовится выбежать в коридор – прочь из единственной крепости, даровавшей ему до этого момента чувство безопасности. - Уверенность в том, что тебя не предадут снова. Гарри тяжело выдыхает, ощущая неистовый внутренний жар в своем теле, который, увы, не в силах согреть его – но вполне может разжечь пожар. - Прекрати говорить так, будто знаешь меня, – шепчет юноша, впиваясь в кожу пальцами, стараясь при этом не утерять контроль над самим собой. - Просто нужно быть уверенным в том, что кто-то нуждается в тебе, – продолжает Луи, прекрасно понимая, что играет с огнем, но не может предотвратить этого: механизм запущен. - Остановись, – умоляет Гарри, резко обрывая путь, проложенный скатывающейся слезой. - Прекрати. Остановись! - Я нуждаюсь в тебе, Гарри, – пианист срывается на едва различимый шепот, делая еще пару шагов вперед. - Ложь. Вдох-выдох. - За эти несчастные две недели, что я знаю тебя, ты показал мне, каково это – ненавидеть себя всем сердцем, потому что… потому что боль, причиненная тобой человеку, за каких-то пару дней привязавшему тебя к себе настолько крепко, что ты готов просидеть всю ночь напротив его дома в ожидании непонятно чего; возможно, того момента, когда он захочет впустить тебя внутрь, и я знаю… – резко заключает Луи, при виде абсолютного непонимания на лице напротив стоящего студента. - Вряд ли ты хотел впускать меня, так что это, наверное, можно считать проникновением со взломом, и я не буду возражать, если ты захочешь позвонить в полицию, потому что… Потому что я не достоин твоих слез, ладно? И сомневаюсь, что в мире есть хоть один человек, кто был бы действительно достоин их. Мне плевать, Гарри. Плевать, если ты думаешь наоборот, потому что тогда это самая большая ложь в твоей жизни. Вдох-выдох. - И, – голос Луи дрогнет на полуслове, заставляя мальчика закрыть лицо руками. - Если есть хоть малая вероятность того, что ты… что ты дашь мне шанс все исправить, – выпускник Джуллиарда делает последние пару шагов, ровняясь с абсолютно раскрошившимся мальчиком, обхватывая его ладони своими пальцами, отрывая их от заплаканных глаз и прижимая к своей груди – туда, где его сердце, возможно, уже пробило грудную клетку. - Я клянусь, что больше никогда не причиню тебе боль.

Track: Dawn Golden – Discoloration

Подросток всхлипывает, ощущая пустоту внутри себя, постепенно наполняемую тяжелой бескислородной средой, и позволяет пианисту полностью захватить его движения в свою власть. - Я обещаю тебе, Гарри. - Все обещают. - Пожалуйста. Губы Луи аккуратно собирают дорожки слез с лица Гарри, и никто из них не в силах это контролировать. - Мы можем быть друзьями? – музыкант понимает, что еще один отказ разорвет ему сердце. Коллапс. - Я не знаю. Мы… – сквозь всхлипы проговаривает студент, обмякая в руках пианиста. - Мы… Не можем. Я не верю тебе. Мы не можем. - Да. Да, но при одном условии: обещай, что не оставишь меня обещай, что прекратишь пробираться в мою комнату, потому что это ненормально, и я… я определенно точно попрошу отца поставить нам сигнализацию. Томлинсон облегченно выдыхает, прижимая хрупкое тело парня ближе к себе, но все длится ровно до того момента, когда ладони Гарри начинают неуверенно упираться ему в грудь, отталкивая. Снова. Снова. Снова. Но на этот раз руки Луи безвольно выполняют молчаливую мольбу. Он отпускает его. И это один из тех моментов, когда музыкант действительно каждым нейроном своего тела ощущает, как тоненькая ниточка, соединяющая их запястья, окончательно разрывается, и словно время замедляет свой шаг, а весь мир уходит на второй план. Стоп-слово. Мельчайшие детали внутри Томлинсона теряют свой источник питания, а резервные батареи неактивны. Луи не может помочь Гарри: он не в силах протянуть руку тому, кто уже достиг дна пропасти, просто не в силах. - Есть еще кое-что, – тихо произносит юноша, виновато отворачиваясь, будто это его ошибка – что Луи такой придурок. - Прости, но… я не думаю, что сейчас могу верить тебе, – пианист прекрасно понимает, что мальчик хотел сказать «когда-нибудь», не «сейчас». - Просто это… тяжело, и мне действительно хочется быть твоим другом, мне действительно хочется заткнуть голоса в своей голове и перестать подчиняться своим страхам просто есть разница между «не хочу» и «не могу». И сейчас – я не могу. Не могу верить тебе. Будет лучше, если ты… если ты просто будешь учить меня. И… Господи! – мальчик вновь закрывает лицо руками. - Это звучит эгоистично. Ненавижу себ… - Послушай меня, Гарри. Из нас двоих единственным эгоистом являюсь я, – перебивает музыкант, потому что дыра в его легких расширяется до немыслимых размеров со скоростью света, и он не хочет даже слышать о том, что Гарри винит во всем себя, тогда как это, черт возьми, совсем не так; а еще Луи знает этого мальчика каких-то жалких пару недель, но просто что-то внутри него рассыпается на атомы, стоит этому маленькому ангелу – такому хрупкому и потерянному – появится в зоне видимости пианиста. - Ты ведь не на это рассчитывал. - Нет, но я готов ждать, слышишь? Я… я готов ждать того дня, когда ты сможешь доверять мне: неважно пройдет ли месяц, два, может, несколько лет. Я буду ждать.

Самое страшное в жизни – это когда ждешь и не дожидаешься.

- Сомневаюсь, что твои родители будут рады моим визитам, так что… у меня есть синтезатор, и я могу забирать тебя каждый день после лекций, чтобы позаниматься где-нибудь. Я как раз знаю одно такое место… ну, если ты, конечно, не против, – Луи закусывает губу, когда видит тень улыбки на лице Гарри. В ней нет искренности. Только одолжения. - Обычно родители забирают меня. Что мне сказать им? - Скажи, что тебе нужно работать с Колтоном над новым проектом. - Хорошая идея. /// Луи направляется к окну, напоследок еще пару минут наблюдая за тем, как плечи Гарри расслабляются, и он, не осознавая, что композитор все еще находится в его комнате, направляется к старому фортепиано, проводя пальцами по замененным клавишам. Музыкант улыбается. И он еще не знает, что ближе к вечеру мальчик вновь найдет зажигалку в нижнем ящике своего комода. Не знает, что из динамиков старого проигрывателя будут доносится композиции Coldplay, которые снова споют о проблемах и погасших звездах, в то время как студент оставит ровно четыре новых ожога там, где о них никто не узнает. Отныне каждый шрам на теле Гарри будет посвящен Луи. Они не могут быть друзьями.

*** Track: Feist – Fire in the Water

- Один. Гарри надавливает указательным пальцем на свежий ожог, разместившийся во впадине между четвертым и пятым ребром с левой стороны, прямо под мертвым сердцем. Он знает, что дверь в комнату заперта, и не волнуется. - Два. Рука смещается вниз и влево по диагонали, касаясь второго шрама, и мальчик не сдерживает тихого шипения. Он хочет, чтобы кто-нибудь вошел и остановил его, но ничего не происходит. - Три. Ладонь скользит еще ниже, проезжаясь по тазобедренной косточке, где полчаса назад подросток оставил еще одну метку, принадлежащую только Луи. Юноша надеется, что музыкант не послушает его и вновь проберется в его комнату. Он надеется, что Томлинсон увидит, как студент причиняет себе физическую боль, чтобы заглушить ту, от которой нет морфия, и лишь потому, что ненавидит себя чертовски сильно. - Четыре, – выдыхает парень, заводя руку за спину, где все еще алая и все еще саднящая линия очерчивает третий по счету поясной позвонок. И он должен был остановиться. Должен был отложить зажигалку, чтобы прекратить отсчет, но пальцы автоматически бредут к области под правой ключицей, где он прожег кожу в пятый раз за сегодняшний день. Он оставил пять шрамов – не четыре… - Пять. … и ни один из них не способен согреть оледеневшие кости. Гарри замерзает.

*** May, 24

Он все еще не понимает, где находится. - Мы на месте. - Хорошо. Он все еще не понимает, почему согласился на это. Луи помогает ему отстегнуть ремень безопасности и выбраться из салона автомобиля, после чего Гарри приходится достать трость из своего рюкзака – и это хорошо, что он не может видеть сожаления на лице музыканта. Композитор выгружает небольшой синтезатор из багажника, пока мальчик неуверенно переминается с ноги на ногу подле него. - Почему мы не могли отправиться в музыкальную школу и позаниматься там? – интересуется юноша охрипшим голосом и тут же прочищает горло. - Я не хотел пробуждать в тебе плохие воспоминания о том дне, когда ты услышал наш разговор с Эштоном думаю, все репетиционные комнаты сегодня заняты, поскольку идет подготовка к завтрашнему представлению в честь Дня Города. - Хорошо. Луи думает, что кроме «хорошо» он сегодня ничего не получит. Хорошо. Выпускник Джуллиарда окидывает небольшое здание, подстроенное под магазин музыкальных инструментов, рассеянным взглядом, и он уверен: его владелец не будет против того, что они с Гарри займут одну из комнат для персонала на верхнем этаже на следующие пару месяцев – или до тех пор, пока терпение подростка не лопнет, и он не пошлет Томлинсона куда подальше.

Track: XYLO – America

- Давай, помогу, – проговаривает композитор, тут же спохватившись при виде абсолютно растерянного мальчика в гигантской ветровке. Он протягивает руку, пытаясь ухватить парня за локоть, но тот резко дергается в сторону, качая головой и виновато пряча взгляд. - Все в порядке. Я слепой, а не немощный. И Томлинсон хочет было возразить, ведь это всего лишь помощь, но Гарри обрывает его на мысли: - Прости. Это было грубо с моей стороны. Просто… просто мне так спокойней, ладно? Кажется, у пианиста разрывается сердце. Он не хочет слышать столько боли и недоверия в словах юноши. Не хочет видеть, как все его существо крошится, словно размякшее печенье. И этого мальчика просто нужно обнимать. Долго и крепко. Но Томлинсон лишь кивает и прочищает горло. Они не друзья, даже несмотря на то, что, по факту, это так. Гарри вряд ли начнет когда-нибудь доверять ему снова. Вообще кому-нибудь. Это больно. И да, они по-прежнему не друзья. - Хорошо, – отвечает Луи, когда они заходят в помещение. - Хорошо… У Гарри замерзли руки. - Я уж думал, что никогда не дождусь того момента, когда Король мира сего соизволит снизойти со своих небес и навестить бедных крестьян, – слышит музыкант, улыбаясь, потому что Найлу всегда неймется как-нибудь его подстебать. Он ухмыляется при виде фигуры парня, направляющегося в их с Гарри сторону, и просто не может не ответить что-то в духе: - Не будь таким негостеприимным засранцем и обними уже старого друга. Студент тем временем уходит в свои мысли, чувствуя себя лишним, а еще пытаясь понять, где же слышал этот голос раньше. - Гарри? – улыбка исчезает с лица Найла, когда он подходит ближе; Хоран игнорирует распростертые руки и переводит взгляд за спину Луи, который теперь с таким же непониманием смотрит на мальчика. - Вы знакомы? – он интерпретирует свои мысли в вопрос, после чего дожидается утвердительного кивка приятеля и все еще ничего не соображающего выражения лица студента. - Да, – просто отвечает Найл. – Нас познакомил Эштон еще до твоего приезда. В этот момент Гарри посещает озарение, когда он понимает, что это тот самый голос из трубки, а потом и из музыкальной школы, в то время как Луи нервно поджимает губы при звучании знакомого имени. Должно быть, владелец магазина все еще не в курсе того, что они с Митчеллом сейчас находятся в небольшой большой, на самом деле ссоре. - Точно. Рад встретить тебя, Найл, – подросток улыбается, и единственное, о чем сейчас может думать композитор, – так это о том, какой Стайлс искусный актер. Хорошо. - Я тоже, приятель, – искренне отвечает Хоран, кладя руку на плечо студента, а затем вновь переводит взгляд на Луи. – Ну, так что? Вы пришли просто поболтать или как? Томлинсон качает головой, приподнимая уголки губ. - На самом деле, мы хотели одолжить твой верхний этаж на пару часов. Выражение на лице Найла становится неопределенным, и невозможно даже предположить, какие мысли возникают в его голове. - Зачем? – интересуется парень, виновато прикусывая губу, потому что черт бы побрал его любопытство. - Мы… эм… нам просто нужно было место для… – начинает было выпускник Джуллиарда, как хриплый, еще не до конца сформировавшийся юношеский голос перебивает его на полуслове. - Для занятий. Нам нужно было место для занятий, поскольку в моем доме сейчас небольшой ремонт, а в музыкальной школе идет интенсивная подготовка к выступлению, и, мы подумали, что будет здорово, если ты разрешишь нам позаниматься здесь некоторый период времени. Луи смотрит на Гарри расширенными от неожиданности глазами, потому что нет – этот мальчик не перестает его удивлять даже сейчас, когда, будучи лишенным зрения и абсолютно, казалось бы, дезориентированным, все равно оказывается на шаг впереди композитора. Найл не выглядит убежденным, но, тем не менее, он не задает вопроса, который, Луи уверен, почти срывается с его губ, и проводит их к лестнице на верхний этаж.

*** Track: Broods – Medicine обязательно

- Слишком резко: ты… напряжен, – с не меньшим волнением в голосе проговаривает выпускник Джуллиардской школы, разрываясь между необходимостью закричать от высокой концентрации вольтажа в его теле и неконтролируемым желанием провести кончиками пальцев вдоль проступающей сквозь кожу Гарри венки, берущий начало где-то в области третьего шейного позвонка. - Попробуй сконцентрироваться только на движениях своих рук и не отвлекаться на посторонние звуки – только ты и музыкальный инструмент, с которым тебе необходимо познакомиться. Томлинсон изо всех сил пытается держать себя в руках, потому как иначе он либо выбежит из этой неимоверно тесной комнаты, отведенной под дополнительный склад, чтобы, наконец, выдохнуть, либо – что еще хуже – начнет кричать на Гарри только из-за того, что в моменты сосредоточения он выглядит так, словно создан для фотографий на полароид или для гигантских свитеров… или для бесконечных объятий – Луи не может определить, потому что в этом мальчике столько всего, и это целая отдельная Вселенная, кажущаяся, отчего-то, знакомой и неимоверно родной. Ему нужно перестать думать об этом. - Еще раз. Ты до сих пор напряжен, Гарри. Студент делает глубокий вдох, силясь уловить, что от него требуется, когда непослушные пальцы вновь заплетаются, бредя по незнакомым клавишам синтезатора – и все эти ноты, все переходы, все комбинации, все неправильно, как и ожоги под его негреющим пуловерам, каждый из которых ассоциируется лишь с одним человеком. Лишь для одного. - Не торопись, Гарри, не торопись, – Луи хмурится, пытаясь накрыть руки парня подле себя, что беспорядочным образом перемещает их с одной октавы на другую, теряя всякий ритм и звук, отчего получается что-то неразборчивое и резкое; со стороны может показаться, словно у студента начался приступ эпилепсии, и это действительно тревожит музыканта, который теперь уже силится просто перехватить запястья Стайлса. - Гарри. Гарри! - У меня не получается. Не получается. Черт… – пальцы мальчика дрожат, он чувствует, как на глазах выступают слезы безысходности и хочет любым способом отвернуться, чтобы пианист не видел, насколько он жалок. - Я… не смотри на меня, пожалуйста… Но руки Луи везде, и они обхватывают тело Гарри со всех сторон, успокаивающе сжимая его плечи, проезжаясь пальцами по впадинам между его ребрами – прямо там, где прожженная кожа начинает гореть с еще большей силой под действием чужих прикосновений. - Не нужно, пожалуйста, отвернись. Я не хочу, чтобы… - Гарри. - Чтобы ты видел, насколько я… - Гарри. - Насколько я жалок, потому что это отвратительно, и я… - Гарри. - Чувствую себя ущербным, и… и… - Да черт бы тебя побрал, послушай меня! – срывается композитор, яростно сжимая плечи мальчика, чтобы хоть как-то привести того в чувства и выбить, наконец, всю эту чушь из его мыслей. - Если таким образом ты пытаешься мне мстить, то это понятно: я поступил с тобой, как самый настоящий козел, и, наверное, заслуживаю всего этого – заслуживаю твоего недоверия, но знаешь, что? – Луи ощущает, как все внутри него переворачивается при виде слез, застывших в уголках серо-зеленых глаз. - Сейчас мне абсолютно плевать, если ты считаешь меня последним человеком на Земле, потому что я могу поклясться, что в мире нет ничего прекрасней того, что я вижу перед собой на данный момент – я вижу тебя, Гарри. Не просто маску, скрывающую всю твою сущность под слоем напускных улыбок, а настоящего тебя: боящегося показаться слабым, боящегося выдать свои реальные эмоции, боящегося оступиться. Я вижу человека, которым ты являешься на самом деле, и, хочешь – верь, а хочешь – нет, но все твои страхи и шрамы делают тебя красивым – настолько красивым, что хочется плакать только лишь от одного осознания, что я могу смотреть на тебя. И я мог бы смотреть на тебя целыми днями – вблизи или издалека – просто, чтобы видеть, как ты смеешься, и такие очаровательные ямочки появляются на твоих щеках, – пианист сопровождает свои слова нерешительными действиями, когда пальцы его правой руки едва ощутимо касаются скул парня, спускаясь чуть ниже, задерживаясь в тех местах, где образуются маленькие впадинки, которые Луи считает неземными. - Или как небольшая складочка пролегает прямо вот здесь, –ладонь продолжает свой путь выше, скользя по ровной переносице и пытаясь разгладить эту самую морщинку меж бровей. - Когда ты сосредоточен. Или как ты морщишь нос, если у тебя что-то не получается, – рука опускается ниже, и кончик указательного пальца проезжается по линии холодного, немного раскрасневшегося носика, и музыканту приходится держать себя в руках, чтоб не сорваться и не чмокнуть шмыгающего Гарри в этот самый нос просто потому, что он еще не видел ничего милее. - Или… или как ты поджимаешь губы… – более хриплым голосом продолжает композитор, когда его запястья напрягаются, и он предельно аккуратно прокладывает путь еще чуть ниже, боясь спугнуть расфокусированного мальчика. - Когда ты в смятении… Выпускник Джуллиарда проезжается по нижней губе подростка подушечкой большого пальца, останавливаясь в самом уголке, и это прикосновение длится немного дольше дозволенного. Луи чувствует внутреннюю борьбу студента – то, как он мечется между необходимостью отпрянуть и желанием податься немного ближе. Следующе тридцать секунд проходят в напряженном молчании, когда весь остальной мир теряет какое-либо значение для этих двоих, и Томлинсону кажется, что он не дышит, потому что кислородное голодание, настигшее его еще пару минут назад, целиком и полностью компенсируется рассредоточенным взглядом больших, наполненных слезами, глаз Гарри, устремленных куда-то сквозь него, но все равно слишком близко – этого достаточно. - Или как ты заламываешь пальцы, когда пытаешься пересилить свои желания… – шепот пианиста вновь прорезает устоявшееся безмолвие, когда его руки невесомо скользят по плечам, локтям и запястьям мальчика, останавливаясь у самых оснований ладоней, будто спрашивая разрешения, и, не дожидаясь какой-либо ответной реакции, воспрепятствовавшей бы его действиям, сжимает холодные пальчики в своей горячей ладони; Гарри может поклясться, что ему тепло. - И в эти самые моменты ты такой чертовски красивый, Гарри, Боже… Клянусь, такой чертовски красивый, когда настоящий. Кристальные слезы продолжают скатываться по щекам подростка, когда Луи теряет какаю-либо связь со своим сознанием и предельно аккуратно, едва ощутимо касается скул парня губами, собирая соленые слезы по линии челюсти, обжигая кожу парня запретными контактами, поднимаясь все выше по проложенным мокрым дорожкам, оставляя невесомые, но долгие поцелуи на трепещущих веках, пытаясь забрать всю влагу с его ресниц. И Томлинсон пугается собственных мыслей, когда понимает, что готов поцеловать каждый шрам этого мальчика, каждый незначительный порез или царапину на его руках, шее, плечах, груди – просто чтобы доказать Гарри, насколько до боли красивым он является. И, если будет нужно, Луи сломает все свои карандаши и напишет портрет Джоконды – просто чтобы доказать Гарри, что сломанные вещи тоже способны создавать прекрасное.