Requiem for a Dream

for Brainless Cat Чистый текст без проверки/ссылок/примечаний. Я обещаю, что исправлю все с появлением времени. Не знаю, чего вы ожидаете от этой главы, но я прошу прощения, потому что это совсем не то. (Треклист к части в самом конце) Немного тепла и света а еще немного тьмы и холода Track: Sleeping at Last – I’m Gonna Be Самое невероятное в чудесах то, что они случаются. Гилберт Кийт Честертон. Сапфировый крест May, 7 Встреча первая Динозавры и ассоциации 15:43

Гарри искренне улыбается, перебирая своими вечно холодными пальцами по расстроенным фортепианным клавишам, когда силится подобрать ноты на слух – и это действительно его своеобразные попытки уйти подальше от удушающей реальности, полной отборного дерьма. Парень совершенно не думает о с великим трудом натянутой “B” за последний устный зачет по экономике, который был благополучно пропущен вместе с Колтоном еще в понедельник на прошлой неделе и пересдан в субботу в перерыве между парами, по большему счету из-за того, что получить ничего выше “C” он и не надеялся: под конец семестра сидеть на лекциях просто невыносимо, и это становится еще одной причиной, по которой Гарри, не оглядываясь, сбегает в другую Вселенную. Просто мальчику свободней дышится, когда он точно уверен, что никто не найдет его маленькое укрытие где-то в пересеченных параллелях, между повторяющимися композициями и сладким чаем. А еще Гарри совсем немного хочется расплакаться прямо здесь – потому что он не супергерой; потому что так хотя бы малая часть той горечи, которая покоится в его венах, вытечет вместе со слезами и не будет больше прожигать дыр где-то глубоко внутри, под самыми ребрами, но вместо этого парень продолжает упорно повторять себе неизменное «не проявляй эмоций; не чувствуй боль». Он не покажет своих шрамов, спрячет их в заспанных глазах и фальшивых улыбках. /Слезы – не признак слабости. Это признак того, что ты боролся слишком долго./ Его разбитые надежды оседают неощутимым пеплом, и Гарри точно знает каково это – сгореть дотла. Он продолжает мысленно отдаляться от всего вокруг, заново возводя свои нерушимые стены, когда целый мир для него вдруг сужается до количества букв в односложном имени. Луи. Мальчик не знает, но, возможно, мелкая дрожь по утрам, бессонные ночи и четыре дня глупого ожидания напрямую связаны с пианистом, чьи голос/слова/обещания оставляют глубокие рубцы в извилинах головного мозга своими острыми краями. А еще у Гарри, как и предполагалось, высокая температура вкупе с воспаленным горлом, и он был бы действительно рад выпавшей возможности пропустить занятия в университете и поспать до двенадцати, если бы не тошнотворные антибиотики/болеутоляющие и растоптанная вера. Луи обещал позвонить на неделе, и Гарри ненавидит себя за то, что не может сконцентрироваться на всем происходящем, когда теряется в пустоте между сном и реальностью, не в силах выбраться из неги томящего ожидания. Четыре дня и ожоги третьей степени. Мальчик пытается убедить свое сознание, что вечер четверга – плод его воображения/звездная пыль/сон/отчаянная попытка создать альтернативную реальность, где все его мечты обретают способность сбываться. Но мечты остаются мечтами, а самое худшее заключается в том, что Гарри снова винит себя (Гарри всегда винит себя), потому что он, к сожалению, именно тот, кем является, и, как ни старайся, ничто не может изменить этого. Гарри – просто маленький слепой мальчик, иногда по ночам разговаривающий со своими звездами, а Луи – его неисполнимая далекая мечта, о которой он думает последние восемь лет, задувая свечи на именинном торте, и в чьих глазах Стайлс предстает глупым ребенком: на таких определенно точно не стоит тратить свои время/силы/терпение. И это осознание, подобно активному реагенту, расщепляет каждую молекулу на внутренней стороне легких, оставляя на месте ожога зияющие дыры. Нельзя цепляться за мечты и сны, забывая о настоящем, забывая о своей жизни, и Гарри знает это; единственная проблема в том, что мальчик даже не держится – его мечты сами цепляются за него. (А все потому, что он всегда ставит чужие чувства превыше своих. Потому, что он всегда выбирает людей, которые в итоге никогда не выбирают его.) До Луи Гарри жил во мраке. Он – единственный свет, который мальчику когда-либо доводилось знать. <<Найди то, что ты любишь, и позволь этому убить себя>>

*** Track: Coffee – Run to Me

Теперь Гарри определенно точно начинает жалеть о том, что послушал родителей и решил на время простуды отлежаться дома, не посещая занятий в университете. Сидеть в одной комнате больше половины дня наедине с головной болью, сухим горлом и старыми дисками “Lifehouse”, как оказалось, намного хуже кибернетики и элементов теории относительности. А еще мальчик все никак не может навести порядок в своих затуманенных мыслях, каждая из которых в итоге сводится к осознанию собственной беспомощности, и это убивает без ножа. Отчаянные попытки удержать равновесие и не поддаться силе притяжения. Гарри находит подготовку к переходному экзамену по прикладной математике, который по стечению обстоятельств был перенесен на следующую неделю, единственным способом не впасть в очередную депрессию/прострацию. Он поднимается с кровати со стальным намерением запастись учебниками и на остаток дня полностью погрузиться в учебу, потому что было бы неплохо закончить финальный семестр, а вместе с тем и первый курс, без троек, но тихий стук в дверь слегка сбивает с толку и притупляет былую решимость. Парень тяжело выдыхает, понимая, что теперь вряд ли начнет готовиться. Гарри берет учебник как доказательство того, что он собирается заниматься, и это будет просто замечательно, если родители перестанут проверять его состояние каждый час. - Спасибо, мама, мне достаточно чая, и, да, хорошо, никаких открытых окон, понял, – с порога тараторит Гарри, едва сдерживаясь, чтобы не закатить глаза. - Я, на самом деле, хотел подготовиться к экзаменам, так что… Парень тут же замолкает, когда все пространство вокруг него прорезает звучание приглушенного смеха, и, кажется, его сердце вновь пропускает удары один за другим. - Милые динозаврики, – в знакомом голосе слышится улыбка, а Гарри снова пытается не впасть в ступор, когда его затуманенное сознание постигает немедленное прозрение, и мысли соединяют все по кусочкам, создавая единую картину происходящего. - Упс, – мальчик прикусывает язык, потому что конечно: именно сейчас нужно выставить себя еще большим идиотом. - Привет, – загадочно тихо проговаривает Луи, отчего Гарри вмиг теряет дар речи и какую-либо связь с этим миром. – Твоя мама была занята в столовой, поэтому впустила меня, и… Мальчик зажмуривается, словно в попытках избавиться от удушающего наваждения, после чего резко закрывает дверь прямо перед ничего непонимающим пианистом. «Это сон, да?..» – шепчет парень себе под нос, все еще не веря в происходящее, потому что Луис Уильям Томлинсон определенно точно не может сейчас находиться в этом доме, мало того – за дверью в его комнату, но все сомнения вмиг сужаются до уровня атомных ядер, когда воздух снова прорезает приглушенный голос: - Эй, Гарри, откроешь мне?.. Черт. Мальчик начинает паниковать, и первым, всплывающим в его мыслях, является отвратительное осознание того факта, что он только что наговорил Луи всякой ерунды и захлопнул перед ним дверь, как последний придурок, а еще музыкант видел его в растянутом домашнем свитере и пижамных штанах с… чертовыми динозаврами. Теперь Гарри обещает себе поговорить вечером с матерью, которая клялась ему, что там нарисованы грозные птеродактили, а не милые динозаврики, как выразился композитор. Черт. - Гарри? – еще одна просьба уже более взволнованным тоном, и мальчик медленно поворачивает ручку двери, что тут же поддается напору. - Я прошу прощения, просто это… – начинает лепетать Стайлс, чувствуя себя чертовски смущенным в этот самый момент, пока его словесный поток не обрывают в самом зарождении: - Неожиданно, – Луи договаривает за абсолютно растерянного мальчика, чей внешний вид вызывает лишь искреннюю улыбку, и кивает в знак подтверждения своих слов, в первую очередь пытаясь убедить в их правдивости лишь себя самого: он тоже будет чувствовать себя весьма некомфортно, если завтра встретит на пороге своего дома малознакомого человека в пижаме с динозаврами. - Это я должен извиняться. Мне стоило дать тебе знать, прежде чем приходить вот так, и… если у тебя сейчас другие планы, то я пойду; мы можем встретиться в другой раз. - Нет-нет, – немедленно отвечает Гарри в попытках не показаться грубым. - Я свободен. - Ты разве не собирался готовиться к экзамену по… – Луи наклоняется и чуть поворачивает руку Гарри, в которой тот все еще держит учебник, но на синей обложке не видит ничего за исключением комбинации выпуклых точек. - Прикладная математика, – отчего-то хриплым голосом отвечает мальчик, резко вырывая свою руку из пальцев композитора, и Томлинсон понимает, что, наверное, для Гарри эти прикосновения кажутся чем-то выходящим из рамок, в которые он сам же себя вогнал. - Ничего. Мне, на самом деле, просто было нечем заняться весь день, вот я и решил немного позаниматься, но до сдачи экзаменов еще уйма времени, так что можешь не беспокоится по этому поводу. - Хорошо, – Луи тепло улыбается, проходя в комнату вслед за смущенным всей сложившейся ситуацией Гарри. - А ты разве не был сегодня на занятиях? – интересуется музыкант, осматривая весьма уютное помещение, залитое солнечным светом. Пианист вспоминает свою полупустую квартиру в Нью-Йорке и выдыхает, чувствуя, как где-то в области солнечного сплетения завязывается неприятное тянущее ощущение. - Да, я… немного приболел, поэтому решил отлежаться дома, – отвечает мальчик, все еще смущенно улыбаясь. - Не знаю, о чем я думал?.. – уже шепотом проговаривает он, ступая босыми ногами по паркетному полу в направлении своего фортепиано. - Надеюсь, все в порядке? – озадаченно спрашивает композитор. - Ты хорошо себя чувствуешь? - Более чем, – тут же заверяет его Гарри, проклиная себя за излишнюю честность: вряд ли Луи в восторге от того, что какой-то подросток навязывает ему свои проблемы. - Обычная простуда. Мальчик кладет ранее упомянутый учебник на полку и начинает нервно заламывать пальцы, совершенно не понимая, что ему делать дальше. - Хорошо, – Томлинсон улыбается. - Тогда в следующий раз я приду к тебе с лакрицей и ромашковым чаем, идет?

Track: Charli XCX – Red Balloon

Интонация, с которой музыкант произнес данную фразу, заставляет Гарри улыбнуться, потому что это действительно звучит мило. Мальчик спешит отказаться, ведь он и без того стольким обязан пианисту, что тратит свое время (впустую) на какого-то слепого паренька, мечтающего о несбыточном. - Даже не думай переубедить меня, Гарольд, – Луи обрывает все тщетные попытки мальчика заверить его в отсутствии необходимости вообще что-то приносить. - Только в том случае, если у тебя есть аллергия на мармеладки. Пожалуйста, скажи, что у тебя нет аллергии на мармеладки, потому что в противном случае мое сердце разорвется. Гарри искренне смеется, вновь открывая взору вид на очаровательные ямочки, вызывающие искренний восторг у обладателя серых глаз с голубыми прожилками, и качает головой в знак подтверждения того, что никакой аллергии у него нет. - Вот и славно, – в голосе пианиста слышится улыбка, но уже спустя несколько мгновений воздух снова наполняется напряженной тишиной. - Что ж, давай приступим? - Мне нужно… переодеться, – смущенно проговаривает Гарри, отворачиваясь и поджимая губы. - Зачем? – Луи улыбается. - Мне нравятся твои штанишки. Подросток же в ответ на подобное заявление закрывает зардевшееся лицо руками и качает головой. - Да ладно, не парься, Гарольд, – музыкант смеется, радуясь, что, наконец, смог вытянуть из этого паренька хоть какие-то чувства. – Я действительно хочу, чтобы ты остался в этой одежде: намного удобней, если наши встречи будут неофициальными, окей? Мальчик, немного погодя, растерянно соглашается, расцепляя пальцы и неуверенно садится на небольшое двухместное сиденье у фортепиано, обитое черной кожей. Выражение его лица выдает слишком много внутренних эмоций, с которыми парень ведет отчаянную борьбу где-то в глубине своих мыслей, затем он оборачивается к стоящему на месте Луи и чуть слышно проговаривает: - Эм, мы можем начинать?.. Композитор незамедлительно кивает, сопровождая свой жест, что в любом случае остался бы незамеченным, коротким «да, конечно», после чего делает несколько шагов по направлению к ссутулившемуся парню и занимает свое место. Их колени лишь на одно мгновение соприкасаются, но такого незначительного контакта вполне достаточно для того, чтобы Гарри мгновенно напрягся и чуть отсел. Луи изо всех сил пытается не придавать этому значения, но чем больше он думает о мальчике, который боится каждого невесомого взаимодействия с посторонними людьми, тут же принимая оборонительную позицию, тем больше жалости зарождаются в его сердце. Музыкант осознает, что Гарри, должно быть, действительно тяжело общаться с окружающими, и, главное, доверять им, будучи лишенным возможности анализировать ситуацию одним из самых важных органов восприятия. - Хорошо, – начинает Томлинсон, проводя подушечками пальцев по клавишам и невольно улыбаясь, глядя на мальчика подле себя, чье лицо выражает полное сосредоточение, судя по поджатым губам и сведенным бровям – волнуется. - Знаешь ноты? – он спрашивает и вместо ответа получает расфокусированный, но весьма красноречивый взгляд из ряда «я что, по-твоему, идиот?». Луи негромко смеется, и Гарри тоже улыбается, потому что напряжение рассеивается в воздухе вольт за вольтом с каждой секундой. - Ладно, давай сделаем так: весь первый курс в Джуллиарде меня обучали теории Сольфеджио, но, честно, это была сплошная трата времени и нервов, поэтому сейчас мы с тобой попробуем оценить твой слуховой анализ. Суть заключается в том, что я воспроизвожу произвольный звукоряд из пяти нот, начиная с пятой октавы, и повторяю два раза, после чего ты должен будешь проиграть все в том же порядке, не искажая тональную комбинацию, все понятно? Проходит несколько минут, прежде чем мальчик неуверенно кивает, и меж его сведенных бровей пролегает складочка, которую Томлинсону отчего-то ужасно хочется разгладить. - Хорошо, для начала разыграем с правой руки; слушай, стараясь не упустить ни малейшей детали, и запоминай. Гарри, как и было поручено, концентрирует все свое внимание на звуках, друг за другом повисающих в пространстве вокруг: он вслушивается в то, как пальцы Луи легко создают своеобразную мелодию из череды простых пяти нот, силясь уловить каждый переход. - Твоя очередь, – несколько минут игры превращаются для мальчика в пару мгновений, и вот его трясущиеся ладони осторожно скользят по клавишам, не осмеливаясь воспроизвести ни звука. Он пытается совладать со своими ощущениями, когда вся реальность для него вдруг сужается до размеров музыкального инструмента, и восприятие внешнего мира притупляется. Проходит значительное количество времени, прежде чем парень осознает, что не может пошевелить руками, и его чуть передергивает в сторону.

Track: I Am Harlequin – Wild One

- Так, ладно, – Луи поднимается со своего места, подходя к ссутулившемуся парню сзади, отчего сильно выраженные позвонки на спине Гарри, проступающие сквозь неплотную ткань его домашнего свитера, заметно покрываются дрожью. - Для начала расслабься вот здесь, – руки музыканта аккуратно ложатся на зажатые плечи подростка, и он невесомо проводит подушечками пальцев по выступающим ключицам, виднеющимся из-под широкого ворота растянутого пуловера. - И напряги мышцы здесь… – ладони композитора почти неосязаемо скользят вниз по предплечьям мальчика, минуя закатанные на три четверти рукава, и накрывают хрупкие запястья, после чего Гарри незамедлительно ежится, отрывая пальцы от клавиш и резко выдергивая свои руки из крепкой хватки Томлинсона. - Хорошо, я понял, – парень не узнает собственного сиплого голоса, окончательно сошедшего на еле различимый шепот. Он никак не может привыкнуть к чужим прикосновениям, принимая во внимание усиленную чувствительность; это кажется чем-то интимным, запретным, и в каждом ненавязчивом контакте подросток отчаянно ищет скрытый смысл, которого, чаще всего, просто не существует. Мальчик давит на клавиши неуверенно, робко, а в его голове в этот самый момент рой мыслей, что напоминают собой оголенные провода – вся та комбинация нот, что Гарри так усердно пытался запомнить, превратилась в абсолютное ничто от одного лишь тактильного взаимодействия. Он перебирает непослушными пальцами, стараясь придать своим движениям ту непоколебимую расслабленность, с которой руки композитора уверенно следовали намеченному маршруту несколькими минутами ранее, но это кажется парню непосильной задачей, и он обреченно выдыхает. - Ясно, – Луи вновь занимает свое место подле все еще напряженного подростка, на этот раз пытаясь свести количество точек соприкосновения к самому минимуму. - Попробуем немного по-другому. Давай ненадолго прервемся, чтобы ты мог отвлечься и собраться с собой. Я понимаю, что с первого раза трудно уловить все ноты на слух, поэтому мы рассмотрим проблему с другой стороны и попытаемся найти к ней более тактичный подход. Как насчет игры в ассоциацию? Гарри абсолютно не понимает поставленного вопроса, поэтому хмурится еще больше, но согласно кивает на предложение музыканта. - Отлично, – проговаривает Луи. - Мы немного изменим правила игры, подстроив их под наше сегодняшнее занятие, и сейчас ты должен полностью расслабиться, а на мои вопросы отвечать первым, что придет в голову, хорошо? – дождавшись тихого «да», пианист улыбается, окончательно убежденный в очаровательности мальчика подле себя. - Итак, Гарольд, скажи, чем ты любишь заниматься в свободное время помимо игры на фортепиано? Подросток поджимает губы, и Томлинсон буквально слышит, как в голове парня проносится множество мыслей. - Эм… не знаю… вычислять интеграл из подкоренного выражения? – делает попытку мальчик, проклиная себя за чрезмерную неуверенность. - Ты думаешь, Гарри, – Луи качает головой, на секунду прикрывая глаза. – Освободи разум. Тебе нужно расслабиться и помнить, что твой ответ должен быть каким-то даже немного спонтанным. Не пытайся выдать желаемое за действительное; просто отвечай так, как чувствуешь, а не так, как мыслишь, и не стесняйся своих предпочтений: мне, к примеру, нравится разгадывать кроссворды в журналах и собирать наклейки из серии «Звездные войны»… - Я люблю читать комиксы, – внезапно проговаривает Гарри, тут же смущаясь своего ответа, и в этот момент в груди Луи расплывается какое-то тепло от неимоверного и весьма необъяснимого желания заобнимать этого малыша до синяков. - Чудесно, Гарри. Тебе не следует стесняться: мне тоже нравятся комиксы и мультики про Человека-паука, а еще твои милые ямочки, – музыкант хихикнул, тыкая указательным пальцем в щеку мгновенно зардевшегося парня, но тут же отводя руку в сторону, внезапно осознавая, что Гарри, должно быть, неприятны подобные прикосновения. - Так… какие комиксы ты любишь? – Луи пытается сконцентрироваться на главном, отгоняя ненужные мысли и снова прокручивая в голове данное Эштону обещание не привязывать к себе маленького Стайлса, который с каких-то пор кажется пианисту совсем еще наивным и чересчур доверчивым ребенком. - “Marvel”, наверное. Мне нравится вся эта супергеройская тематика, – незамедлительно отвечает Гарри, вновь приподнимая уголки губ. - “Marvel”, – композитор вторит ему ответной улыбкой, которую мальчик обязан услышать в тихом голосе Луи. - Это круто, – искренне подмечает музыкант. - Не бойся раскрываться людям, Гарольд. Если ты считаешь, что я буду смеяться над тобой только из-за твоих предпочтений, которые могут вызывать у окружающих какие-либо противоречивые чувства, то это полнейшая чушь. Ты – индивидуальность, и какие бы скелеты ни прятались в твоем шкафу, никто не в праве указывать тебе, как жить. Перестань копаться в себе и просто позволь заколоченным окнам в своем темном мире впустить немного тепла и света. Ты интересный, пойми уже: будь это неправдой, я бы не сидел здесь с тобой, но мне действительно хочется узнать настоящего Гарри, который прячется где-то за непробиваемыми стенами. Мальчик сосредоточенно поджимает губы, прокручивая в мыслях слова выпускника Джуллиарда, что распадаются в воздухе на слоги/буквы, пытаясь не упустить ни единой детали, потому что вся эта ситуация в корне неправильная, выбивающая землю из-под ног, заставляющая расфокусировать внимание и поддаться антигравитации. Нет. Гарри строит стены вокруг себя не по собственной воле, ведомый приказами обстоятельств и ситуаций; у него нет ни выбора, ни времени, ни шанса на ошибку: механизм запущен, и сейчас единственное, что действительно имеет какую-либо значимость, – это выстоять под напором лжи и лицемерия, коими пропитаны все уголки реальности. Было бы глупо считать, что люди за долгое время своего существования не научились ориентироваться в этих многочисленных мрачных коридорах, когда спектакль продолжается и бесконечный сценарий предполагает наличие масок на лицах – а еще эти ниточки, связывающие по рукам и ногам и превращающие каждого, кто не способен постоять за себя, в марионетку без права на голос. Суровая истина: жизнь не любит слабых, поэтому Гарри изо всех сил прячет глубоко под ребрами свои истинные эмоции/чувства/ощущения, чтобы не выставлять их напоказ, когда процент вероятности получить удар со спины опасно приближен к сотне.

Track: Sam Bruno – Search Party

- Эм, я даже… – мальчик действительно не может подобрать верных слов, чтобы выразить свое несогласие и одновременно не показаться грубым. - Спасибо, – он проклинает себя, потому что начинает мешкать, чем вызывает смех у Луи. - Очаровательный, – с улыбкой проговаривает композитор, глядя на подростка, упорно борющегося с самим собой, и Гарри даже не сразу улавливает смысл данного слова. - Значит, супергерои. Отлично. Теперь можно переходить непосредственно к ассоциациям, но помни, что отвечать нужно первым, что придет в голову, ладно? Утвердительное «да», и Луи вновь концентрируется на своей задаче. - Не знаю, насколько действенный этот способ, но мне в свое время он очень помог. Вся суть заключается в том, что ты «привязываешь» тональность определенной ноты к какому-либо месту или предмету; в твоем случае – к героям комиксов. Просто так легче запоминать, когда каждый звук ассоциируется с тем, что тебе нравится. Вот, послушай. В следующий момент музыкант зажимает клавишу «фа», глядя на рассредоточенного парня подле себя. - Итак, с каким супергероем у тебя ассоциируется эта нота? – спрашивает он ничего не понимающего Гарри. - Эм, что? – и мальчику бы действительно хотелось не выглядеть глупым, но просто так получается. - Ну, чей образ всплывает в твоей голове, когда ты слышишь «фа»? Сосредоточься, но помни: отвечать нужно сразу. Давай-ка еще раз, – с этими словами Томлинсон повторно проигрывает ноту. - Росомаха, – спустя несколько секунд проговаривает парень и кивает в знак подтверждения. Луи подмечает то, с какой уверенностью подросток произносит это, поэтому решает, все же, воздержаться от какого-либо колкого комментария, потому что «фа» вообще никак не сочетается с образом Росомахи, и улыбается. - Хорошо, – пианист воспроизводит новый звук, в котором Гарри с легкостью узнает «си». - А эта? Мальчик на мгновенье задумывается и тут же выдает: - Дэдпул! - Что? – с губ композитора непроизвольно срывается смешок. - Дэдпул? Серьезно? - Почему нет? – интересуется негодующий парень, и тут Луи уже просто не может промолчать. - Ну, помимо того, что он антигерой, так еще и совсем не звучит, как «си», – Томлинсон действительно пытается успокоиться, но сейчас, глядя на такого Гарри, который морщит носик и сводит брови, выражая полнейшее непонимание, это становится непосильной задачей. - Мне кажется, что тут больше подойдет кто-то вроде Человека-Паука или Чудо-Женщины. Подросток хмурится пуще прежнего, недовольно цокая языком и пихая весьма удивленного подобным жестом пианиста в плечо. - При чем тут ты, когда речь обо мне? Это мои ассоциации, и я хочу, чтобы Дэдпул был «си». - Но ведь совсем же не подходит! – впору мальчику отвечает музыкант, не желая принимать поражения в этом нелепом споре. - Подходит, – уже более спокойно проговаривает Гарри, наверное, проклиная себя за секундную потерю контроля, когда позволил Луи увидеть то, что прячется где-то внутри, под ребрами, и демонстративно отворачивается, деликатно намекая на закрытие данной темы и абсолютный отказ менять свое решение. Композитор закусывает губу и соглашается: - Пфф, ладно. Как раз к этому моменту дверь в комнату приоткрывается, и Гарри резко поворачивает голову на раздавшийся шум и голос своей матери. - Как проходит занятие? – интересуется женщина, в чьих руках поднос с двумя стаканами сока и миской печенья, а Луи наблюдает все те же очаровательные ямочки на ее лице, вызванные искренней улыбкой, когда она светящимися глазами смотрит на своего сына. - Все отлично, – музыкант ответно приподнимает уголки своих губ. - Гарри быстро учится, – и, как бы в доказательство этих слов, пианист кладет свою руку на плечо Гарри, который от данного незатейливого жеста заметно напрягается, но не подает виду: он лишь растерянно хлопает глазами, видимо, не решаясь возразить. - Правда? Это замечательно, – Эшли проходит в комнату и ставит поднос на прикроватную тумбочку. – Ох, я даже не знаю, как тебя благодарить, Луи. - Всегда рад помочь, – незамедлительно отвечает композитор. - Тем более, что у Гарри есть большой потенциал и предрасположенность к музыке. /Черт, Луи, слишком близко…/ Женщина не перестает улыбаться: - Я подумала, что вы, возможно, проголодались, поэтому небольшой перерыв не помешает. Тут твое любимо печенье, Гарри. Музыкант переводит взгляд на подростка, который уже закрывает лицо руками и куда-то в ладошку проговаривает протяжное «ну, ма-а-а-ам». …И Томлинсон вновь хихикает, о боже. После того, как фигура матери мальчика скрывается за закрытой дверью, пианист, все еще посмеиваясь, протягивает смущенному парню стакан сока. - Печенье в форме динозавров? И почему я даже не удивлен? – он начинает откровенно издеваться над Гарри, наслаждаясь ответной реакцией подростка, который напрочь забывает о своем «принципе неприступности» и морщит нос. - О, во имя всего святого, заткнись, пожалуйста. ***

Track: Hurts – Stay May, 8 Встреча вторая Батончики и объятия

Все утро следующего дня Гарри проводит в своей комнате, не замечая ничего вокруг: ни времени, ни редких телефонных звонков от Колтона, ни испытующих взглядов матери, которая то и дело наблюдает загадочную полуулыбку, что не покидает лица ее сына даже во время завтрака. Женщина догадывается, что именно является причиной хорошего настроения мальчика, но продолжает молчать, упорно делая вид, будто ничего не замечает, и втайне любуется искрящимися счастьем зелеными глазами, в которых так давно не было света. Парень вновь с головой погружается в глубины своего маленького мира, когда подыгрывает в такт разливающейся мелодии на фортепиано, вспоминая советы Луи о том, где мышцы должны быть полностью расслаблены и где – наоборот. Он ощущает, как в его кровь словно впрыскивают какие-то обжигающие химикаты, которые теперь циркулируют по всему организму. Гарри перебирает чуть подрагивающими пальцами по холодным клавишам, потому что окно, вопреки всем словам матери, вновь открыто, и весенний, но все еще прохладный ветер развивает сгустившуюся атмосферу какой-то меланхолии, зарываясь под кожу и пропитывая каждый дюйм небольшого помещения ароматом карамельного кофе со сливками. Мальчик на мгновение прерывает свое занятие, улавливая приглушенные звуки, что становятся все более отчетливей, и теперь Гарри определенно точно признает в них приближающиеся шаги. Он даже не успевает опомниться, как дверь в его комнату приоткрывается. - Надеюсь, ты еще болеешь, потому что я принес тебе ромашковый чай, заварить который, кстати говоря, у меня получилось только с третьего раза. Подросток поднимается с места, вновь проверяя и убеждаясь, что сейчас на нем старые джинсы и футболка, а не какая-нибудь детская пижамка. - Спасибо на добром слове, – он улыбается тому, как ворчливо пианист все это проговаривает, видимо, абсолютно обозленный на весь окружающий мир, и закатывает глаза. - Лакрицы, к сожалению, в супермаркете не оказалось, но зато там были пончики с яблочной и кофейной начинкой, а еще орехово-банановые батончики, – тем временем продолжает композитор, а Гарри обреченно выдыхает: - Господи, я ведь сказал, что в этом нет никакой необходимости, а ты похоже, решил очистить весь ларек со сладостями. - Не будь занудой, Гарольд. Ты вообще единственный человек на моей памяти, который не радуется шоколадкам, – с этой фразой музыкант достает из пакета вышеупомянутый батончик, разворачивает желтую обертку и буквальным образом сует сладость опешившему от подобного жеста мальчику в рот, который даже слегка поперхнулся. И Луи понимает, что совершил глупость только после того, как замечает слезы, скопившиеся в уголках глаз маленького Гарри, чей растерянный вид вновь бьет в самое сердце, и без того обливающееся кровью из-за этого подростка. - Хэй, Гарри, почему ты плачешь? Прости, я чем-то обидел тебя? – композитор подходит к мальчику, который откладывает злосчастную шоколадку в сторону и часто моргает, пытаясь скрыть свои чувства от Томлинсона – не показать ему свою слабую сторону. - Я не… – охрипшим голосом начинает парень, силясь совладать с потоком нахлынувших эмоций. - Просто не делай так больше, пожалуйста. В детстве другие ребята часто подсовывали мне всякую дрянь чисто ради «поиздеваться», и мне не очень приятно, поэтому… – он закусывает губу, понимая, что взболтнул лишнего: Луи действительно не нужны его проблемы, а Томлинсон, в свою очередь, прикрывает глаза, понося себя всеми известными ругательствами. Мало того, что он предложил слепому мальчику научить его игре не фортепиано, подарив ложную надежду, так еще и продолжает совершать глупости. Музыкант понимает, что Эштон был чертовски прав в тот вечер после концерта, а Луи, как последний придурок, не послушал его и подпустил Гарри слишком близко к себе – теперь он точно не сможет оставить этого и без того запутавшегося в себе подростка.

Tack: Grouplove – Let Me In

- Боже, Гарри, я такой дурак. Мне очень жаль, я не знал, что… - Все в порядке, Луи, правда, – обрывает его мальчик, выдавливая из себя улыбку, только отдаленно напоминающую искренность. - Мы можем просто забыть об этом и приступить к занятию, пожалуйста? - Нет, – отрезает выпускник Джуллиарда. - Я должен загладить свою вину, и, кажется, я знаю, как это сделать. - Тебе не стоит… – начинает было Гарри, но резкий возглас композитора совершенно сбивает его с мыслей: - Давай обниматься, Гарольд! В следующую секунду руки пианиста уже обхватывают тело мальчика, заключая того в крепкое кольцо, а затем оба парня, не удержавшись на ногах, теряют равновесие и падают на пол; и если один из них, полностью дезориентированный подобным действием, ворчит себе под нос что-то о сломанном позвоночнике, пытаясь вырваться из ловких пальцев, что незатейливо цепляются за его растянутую футболку, то второй, довольный своим поступком, во весь голос хохочет куда-то в копну кудрявых волос, от которых веет ароматом детского шампуня (Луи на сто процентов уверен, что на упаковке нарисован какой-нибудь птеродактиль), и это в очередной раз позволяет композитору убедиться в абсолютной, сражающей наповал очаровательности мистера-Стайлса-любителя-динозавров. - Давай, я не отпущу тебя, пока не услышу, как ты смеешься! – не унимается все еще хихикающий Томлинсон, закатывая глаза на очередную попытку Гарри подняться на ноги. - Да ты что, больной? Отпусти меня: кажется, я действительно что-то себе сломал, – мальчик начинает хныкать, но Луи дает себе слово, что не поддастся на провокации этого чертенка. - Я выдвинул свои условия: либо ты сдаешься сейчас, либо мы пролежим так еще часок другой. Ну же, Гарольд, выбор за тобой. - Стой, ну… – еще один порыв вырваться венчается крахом. - Прекрати дышать мне в затылок и дай мне хотя бы лечь поудобней. Музыкант даже немного удивляется отчаянности этого паренька, но он не собирается играть по его правилам. - Ага, размечтался, – Луи усмехается, сцепляя руки в крепкий замок и тем самым полностью обездвиживая подростка. - Хватит, Луис, пусти меня, – уже более раздраженно просит Гарри, и Томлинсон вскидывает брови. - Вот, значит, как, да? Ну хорошо, сам напросился, – с этими словами композитор резко переворачивается, нависая над вмиг растерявшим всю свою уверенность парнем, и тут же принимается щекотать мальчика, проезжаясь пальцами по очертанию ребер под задравшейся футболкой и наслаждаясь ответной реакцией. Стайлс заходится громким смехом, запрокидывая голову и пытаясь дать отпор непреклонному музыканту со стальными намерениями выбить из многострадального мальчишки все силы самыми мыслимыми и немыслимыми способами. Гарри силится ущипнуть Луи за плечо или оттолкнуть его ногами, но все это в итоге играет против самого подростка, который своими действиями делает только хуже. - Ну, Луи, пожалуйста, прекрати меня мучить, – сквозь смех еле проговаривает мальчик, чувствуя, что сейчас потеряет сознание. - А ты простишь меня? – спрашивает композитор, продолжая свои пытки и с упоением наблюдая за тем, как парень под ним брыкается из стороны в сторону, не в силах остановить это. - Я… я ведь даже, – в этот момент руки пианиста скользят по бокам к самым чувствительным местам в области тазобедренных косточек, и Гарри начинает судорожно кивать. - Я прощаю тебя. Прощаю… только, пожалуйста, остановись: я сейчас умру. Томлинсон вновь хихикает, глядя на раскрасневшееся лицо парня, что силится совладать со сбившимся дыханием, раскинув руки в разные стороны. - Садист, – подросток озвучивает свои мысли охрипшим голосом, прерываемым тяжелыми выдохами, затем правой ладонью нащупывает подушку, которая упала с кровати в ходе их нелепой борьбы, и бросает в сторону Луи. И он, конечно, промазывает, попадая в закрытую дверь, но выпускник Джуллиарда решает ему подыграть, издавая болезненный стон и любуясь победной улыбкой Стайлса. Остального мальчику знать не обязательно.

Track: James Arthur – Certain Things May, 14 Встреча третья Прикосновения и пересеченные границы

Гарри, предельно сосредоточившись, перебирает пальцами по клавишам, осекается и повторяет комбинацию заново. Приятное жжение в венах становится еще одной причиной тремора, и плечи вновь пребывают в видимом напряжении. - Переиграй последний звукоряд. Мальчик закусывает губу и выполняет просьбу своего наставника, когда его руки предательски трясутся, искажая чистейшие звуки неприятным дребезжанием, и студент гулко выдыхает. - Еще раз. И он играет еще и еще, не обращая внимания на жар, концентрирующийся в подушечках пальцев, пока одна ошибка следует за другой, образуя бесконечный круг. Гарри чувствует, как его нервы натягиваются с каждым неверным движением запястья, что ведет за собой череду провалов, и рой мыслей снова проносится в голове, больно задевая мозговую коробку заточенными краями. Луи вновь заводит метроном, устало потирая глаза, потому что, несмотря на предыдущие два занятия и целых два часа сегодняшнего, мальчик вновь никак не может сконцентрироваться и расслабиться. - Еще раз, – повторяет музыкант, жалобно глядя на подростка подле себя, который упорно продолжает пытаться исправить свою погрешность и собрать себя по кусочкам. Композитор видит в этом пареньке львиную целеустремленность и жертвенность ради исполнения своей мечты. Теперь Томлинсон определенно точно уверен, что зашел в тупик… - Расслабься, Гарри. Помнишь, в напряжении должны быть лишь запястья – все остальное не выказывает никаких признаков вольтажа, – выдыхает Луи, крепко обхватывая кисти студента пальцами, и на этот раз уже игнорируя явное сопротивление. - Здесь, – объясняет пианист, глядя в опущенные глаза, что при тусклом комнатном освещении приобретают некий серо-зеленый оттенок с желтыми прожилками. - Представь, что твои руки заключены в цепи, и ты пытаешься вырваться, но не сразу, а постепенно, почти медленно: миллиметр за миллиметром, потому что давление оказывается на каждый сустав, – Луи освобождает правое запястье мальчика и переворачивает левое ладонью вверх, чтобы большим пальцем надавить на впадинку в основании трапециевидной кости. - Сожми руку в кулак. Мальчик исполняет поручение, морщась от неприятных ощущений в зоне взаимодействия его кожи с кистями музыканта, когда жуткая истома проходит вдоль каждой мышцы, заставляя фаланги немного разжаться, и Гарри сдавленно шипит. - Прости, – шепчет Луи, едва касаясь внутренней стороны маленькой ладошки, проводя пальцами по контуру линий судьбы, после чего возвращает руки подростка на клавиши. - Попробуй снова. Юноша неуверенно воспроизводит один из самых сложных в исполнении звукорядов, состоящий из трех комбинаций по семь нот, но его запястья вновь предательски дрожат, и вообще это бесполезно. - Так, ладно, – резко приказным, не терпящим возражения тоном проговаривает композитор, поднимаясь и хватая сбитого с толку мальчишку за локоть, буквально выталкивает его с сидения. - Что такое? – спрашивает Гарри, как его опять неожиданно тянут обратно, и мальчик чувствует вселенский стыд, когда оказывается между коленей музыканта, прижатый спиной к его груди. - Что ты..? - Тихо, – обрывает Луи, аккуратно приподнимая кисти парня, которыми последний мертвой хваткой вцепился в подол своей футболки, после чего резко подпирает запястья мальчика своими на весу так, чтобы его пальцы идеально сочетались с пальцами Гарри, а ладони студента полностью накрывали его собственные, и начинает воспроизводить звукоряд в две руки. Запястья мальчика почти невесомы на умелых руках музыканта, и первые несколько минут игры оба окружены напряжением, что теперь вольт за вольтом растворяется в прохладном воздухе. Луи играет медленно, растягивая момент тактильного контакта, когда подросток все уверенней повторяет движения композитора, оказывая едва ощутимое давление на его пальцы. Пианист повторяет звукоряд снова и снова ровно столько, сколько нужно для того, чтобы Гарри окончательно расслабился, а затем осторожно высвобождает свои руки из-под рук юноши, позволяя мальчику самому скользить пальцами по клавишам. И студент даже не замечает, что дальше играет сам без единой ошибки.

*** Track: Mikky Ekko – Smile May, 18 Встреча четвертая Ошибки и последствия

Однажды сделанная ошибка порой влечет за собой самые ужасные последствия, когда изменить что-либо становится уже невозможно. Олег Рой, Екатерина Неволина. Ромео стоит умереть

Последние несколько дней сливаются в один/распадаются какой-то пылью/притупляют ощущения/позволяют поверить в то, что твои надежды не разбиты. И это так чертовски приятно и волнительно для маленького Гарри, который все еще учится жить, делает первые шаги навстречу давно позабытому свету, падает, вновь поднимается, позволяя теплу просочиться сквозь пелену холода и мрака, в которую он погружен с головой. А еще мальчик определенно точно уверен, что ромашковый чай творит чудеса, и именно поэтому он сейчас сидит на лекции по экономике, впервые решаясь сесть на несколько рядов ниже и ощущая себя прекрасно. Запись на его диктофоне длится уже больше сорока минут, и Гарри дает волю своим эмоциям, чувствуя, как миллиарды искр пробегают по его пальцам, концентрируясь в самых кончиках, когда он аккуратно перебирает ими по своим коленям, имитируя игру на фортепиано. - Прекрати. Ты нервируешь меня, – едва различимый голос Колтона, чьи раздраженные нотки пробиваются сквозь звучание монотонной речи профессора, тут же вырывает мальчика из астрала и заставляет сжать руки в кулаки. В ответ на подобное заявление друга Гарри лишь недовольно цокает, чуть съезжая на скамье и обреченно выдыхая. - Я ведь знал, что нужно было сесть сзади, так что же случилось? – бурчит студент себе под нос, но уже в следующее мгновение он вновь загадочно улыбается каким-то своим мыслям, потому что, оказывается, в мире нет ничего прекрасней ощущения, как глубоко под ребрами теплится луч надежды. - О боже, что это на твоем лице? – парень тыкает пальцем в уголок губ Гарри, отчего мальчик резко отворачивает голову. - Ты что, умеешь улыбаться? – и Колтон задает свой вопрос с такой удивленной интонацией, что подросток еле сдерживает смешок. - Ла-а-адно, тут явно что-то не так, и это «что-то не так» определенно точно связано с мистером-величайшим-композитором-современности, я прав? - Заткнись, придурок, твой голос прерывает запись, по которой мне придется готовиться к финальным экзаменам. - Ну, нет, Гарольд, ты так быстро не отвяжешься. Говори: куда Томлинсон дел настоящего Гарри Стайлса, которого я знаю? – Колтон смеется в кулак, судя по сдавленному хрипению, и парень впервые в жизни чувствует непреодолимое желание ударить кого-то по лицу. - Я не… – мальчик отчаянно ищет путь отступления и чувствует, как к щекам незамедлительно подступает жар; он сдавленно улыбается и прячет лицо в ладонях, чтобы друг не заметил его смущения в виде румянца на щеках. - Отстань, пожалуйста, – бормочет студент в надежде, что Колтон прекратит свои провокации и сжалится над ним. - Пфф, ладно, принцесса, но после лекций тебе не отвертеться.

***

- Думаю, стоит сходить к Эштону, – голос друга вновь выводит Гарри из состояния отчуждения, пока они идут по направлению к студенческому кафетерию, чтобы запастись растворимым кофе на следующие четыре часа кибернетики, и конец семестра – сплошная головная боль. - Что? Зачем? - Ну, посмотри на себя: ты светишься, и я думаю, что было бы неплохо, не знаю, угостить его коктейлем? Это ведь, в конце концов, он отдал тебе билет в Неверлэнд. - Слушай, если ты хочешь встретить там Хейден, так и скажи, – Гарри, наконец, находит способ осуществления своей мести и откровенно издевается. - К чему придумывать нелепую историю, где ты якобы хочешь отблагодарить Эштона за то, что я свечусь. И, кстати, не преувеличивай: я вовсе не свечусь. - О чем ты говоришь, Гарольд! – голос Колтона такой высокий и наигранный, изображающий абсолютную оскорбленность, что мальчик почти уверен: на них сейчас смотрит весь университет. - Как ты мог подумать, что я, твой единственный, верный и самый близкий друг, не беспокоюсь о твоем счастье? Да у меня в сердце цветы расцветают, когда я вижу, как ты улыбаешься. - О Господи, заткнись, пока меня не стошнило. Я, может, и слепой, но не глупый. Колтон выдыхает, глядя на ухмыляющегося Стайлса. - Хорошо-хорошо, твоя взяла. Да, я хочу увидеть ее. Мы вчетвером можем пойти в кафе-мороженое, потом я предложу сходить в парк, ты, естественно, откажешься, а Эштон, как супер классный чувак откажется вместе с тобой, и мы с Хейден останемся вдвоем, – на последних совах парень блаженно выдыхает, а Гарри едва давит смешок. - С чего ты взял, что Хейден согласится пойти с тобой в парк. И, вообще, может, я тоже хочу прогуляться? Почему я должен отказываться? - Потому что ты мой друг, Гарри, ну пожалуйста! Мальчик закатывает глаза, принимая пару бумажных стаканчиков кофе из рук Колтона. - Ладно, Ромео, уговорил, – Гарри улыбается. - Но почему ты вообще решил, что являешься моим единственным другом? Это же смешно. У меня много друзей, – начинает возмущаться парень, гордо вздергивая подбородок, как его вновь обрывают на полуслове. - Ой, да кому ты рассказываешь?

*** Track: Zayn Malik – I Won’t Mind [Relta Remix]

Мальчик смеется, когда друг рассказывает ему очередную глупость, подхваченную от ребят с параллели. Гарри удалось уговорить маму на небольшой визит к Эштону лишь с третьего раза, и сейчас они на автомобиле Колтона паркуются у музыкальной школы. - Черт, – Гарри отчаянно борется с заевшим ремнем безопасности, и его резко начинает мутить. - Кончай копаться и поторапливайся, – говорит ему однокурсник, обходя машину спереди и помогая подростку выйти из салона машины. К вечеру температура воздуха заметно понизилась, поэтому мальчик застегивает ветровку, чувствуя, как дрожь проходит вверх-вниз по позвоночнику в несколько заходов. - Как я выгляжу? Нормально? – задает самый глупый в мире вопрос Колтон. - Замечательно, как и всегда, – Гарри обреченно выдыхает. - А прическа в порядке? – парень даже не замечает сарказма в голосе мальчика, и Стайлс в очередной раз закатывает глаза, толкая друга в спину и кидая раздраженное «иди уже». В помещении тепло, а воздух пропитан музыкой и ароматом печенья, но сегодня это не кажется студенту чем-то замечательным – сегодня у него кружится голова, и неразборчивые мысли вновь обретают голоса, каждый нашептывая что-то свое, едва уловимое. Они проходят в холл, следуя за размеренным звучанием фортепиано, когда каждая нота грамм за граммом выбивает из Гарри кислород; затем игра стихает, а в следующую секунду кто-то уже заключает мальчика, не успевшего опомниться, в крепкие объятия. - Гарри! Рада тебя видеть, – звонкий голос Хейден заставляет обладателя зеленых глаз и необъяснимого тремора в руках улыбнуться, а уже привычный аромат карамели, исходящий от девушки, позволяет парню обвить руки вкруг хрупкой талии. Он слышит, как Колтон деликатно прокашливается где-то в стороне, поэтому тут же выпускает знакомую из крепкой хватки и ухмыляется. - Да, я тоже очень рад. Помнишь Колтона? - Конечно, – восклицает Макклейн. - Здорово вновь встретиться с тобой. - Да, здорово, – застенчиво, словно в бреду, вторит парень, и Гарри никак не может узнать в нем своего друга. Далее повисает неловкая тишина, прерываемая лишь звуками музыкальных инструментов, доносящихся из других кабинетов, поэтому мальчик решает оставить этих двоих на некоторое время. - Кстати, Хейден, ты, случайно, не знаешь, приходил ли Эштон сюда сегодня? – парень задает вопрос, не обращая внимания на толчок в плечо, полученный от Колтона, который, по всей видимости, начинает паниковать. - Да, он все еще здесь. И Луи тоже. Они в репетиционном зале прямо по коридору. Хочешь, я могу проводить тебя к ним. - Луи тоже здесь? – Гарри заметно приободряется, стараясь при этом не выдать себя и все, что сейчас творится в его голове, радостным голосом. - Да, он приехал минут двадцать назад, и с тех пор они с Эштоном сидят там. Наверное, работают над новой композицией, но ты можешь зайти: не думаю, что это станет проблемой. Подросток искренне улыбается, еще раз обнимая девушку в знак благодарности. - Увидимся, – кидает он напоследок, прежде чем развернуться, когда его вновь окликают: - Ты точно сможешь дойти сам? - Да, конечно, – Гарри зарывает за собой дверь и, вытащив трость, направляется по указанному маршруту. По мере его приближения к репетиционному залу звучание инструментов плавно стихает, и воздух прорезает приглушенное звучание двух голосов. Парень чуть приоткрывает дверь, убеждаясь, что их обладателями являются Луи и Эштон, которые продолжают что-то бурно обсуждать, видимо, совершенно не замечая мальчика, и это «что-то» явно никак не связано с работой над новой композицией. Гарри борется с собой, вновь позволяя противоречиям одолеть его разум: уйти или остаться. Он не сразу вникает в суть разговора, но, спустя несколько минут, для юноши становится совершенно очевидным, что речь идет о нем.

Track: Snow Ghosts – And the World Was Gone (обязательно включите)

- Я, черт возьми, говорил тебе, что это плохая идея, но разве ты когда-нибудь слушал меня? – голос Эштона отбивается от стен тысячью эхо, и сердце студента отчего-то пропускает удары один за другим, даже не думая возвращаться к привычному жизненному ритму. - Я уже успел пожалеть об этом миллиард раз, так чего ты еще хочешь от меня? Прости, ладно? Прости. Да, признаю, мне не стоило всего этого предлагать, но теперь слишком поздно. Гарри передергивает, потому что, судя по полной обреченности интонации, с которой Луи проговаривает все эти слова, он на грани истерики. - Ты хоть понимаешь, что только что разрушил этому мальчику жизнь? Он слепой, чтоб его, и самое ужасное, что ты мог ему дать, – это такую же слепую надежду в то, что ты научишь его до конца, а потом он поступит в Джуллиард и все будет чудесно! Какого, скажи мне, хрена ты творишь? Перегорит? Серьезно, Луи? Да что ты знаешь о его мечтах? Это, блять, не какое-то детское желание стать космонавтом; как ты можешь не видеть, что он душу готов продать? Жизнь – не сказка, а люди – не марионетки. Мальчик не замечает, как по его щекам скатываются слезы, очерчивая линию скул и подрагивающих губ. Этого не может быть. Это все сон, и Гарри здесь нет. Он пытается выдохнуть, но что-то перекрывает ему дыхательные пути, позволяя углекислому газу пропитать каждую клеточку в его обезжизненном теле. Юноша верил каждому слову Луи. Он охотно принимал все надежды, которые в итоге оказались лишь подсахаренной ложью, пылью, залеплявшей глаза. Что-то внутри обрывается. Гарри вновь теряет связь с этим миром, пытаясь ухватиться за окончательно оборвавшуюся ниточку, которая удерживала его в состоянии равновесия. Вся та вселенная, что была выстроена маленькими ручками по кирпичикам, в одночасье превращается в пепел от перегоревшего мальчика. Он теряет свет и всякое воспоминание о нем. И если раньше звезды были не на его стороне, то сейчас их просто нет. Огни померкли в пелене мрака, что вновь разрастается под клеткой ребер, и это необратимый процесс, тянущий Гарри ко дну. Снова. - Это было ошибкой. Это было ошибкой. Это было ошибкой. Это было ошибкой. Мальчик не замечает ни того, как с размаху закрывает чертову дверь, что вновь привела его в тупик; ни того, как голос Луи срывается на крик, в котором слышится еле различимое «Гарри, стой!»; ни того, как он бежит несколько метров обратно, к стартовой черте; ни того, как просит Колтона немедленно отвезти его домой. Гарри не замечает ничего, и у него теперь едва ли есть что-то общее с самим собой.

***

Он игнорирует вопросы взволнованных родителей, когда те встречают его на пороге дома – заплаканного и еле стоящего на ногах; бросает рюкзак с тростью где-то на полпути, когда стремительно взбегает вверх по лестнице, попутно стягивая с себя ветровку, до основания пропахшую ароматом печенья, витающим в музыкальной школе; забегает в комнату и запирает дверь на замок, не обращая никакого внимания на крики матери; просто сползает вниз по стене, обхватывая себя руками в попытках хоть как-то унять дрожь, потом решает добить себя до конца. Он просто сметает все с поверхности своего письменного стола, помогая Луи разрушить его мир полностью. Неприятный лязг, раздавшийся в помещении, на несколько минут повисает в воздухе, после чего впитывается в дрожащие стены, в которые в ту же секунду летят учебники и горшки с цветами. Мольбы матери становятся громче, когда к ним присоединяется неистовый стук в дверь, но Гарри плевать. Мальчик швыряет стул в сторону стоящего подле кровати шкафа; переворачивает тумбу и опрокидывает кожаное сидение у фортепиано. Его руки на секунду повисают в состоянии невесомости, после чего он со всего размаху бьет кулаком по клавишам, чувствуя, как жжение под кожей становится невыносимым. Он разрушает свою мечту, на которую копил с семи лет, но сейчас это не важно. Отвратительное дребезжание бьет током не хуже оголенного провода, и Гарри сбивает костяшки пальцев в кровь, ломая клавиши, когда его резко оттаскивают на безопасное расстояние и крепко обхватывают вмиг обмякшее тело. Слезы обжигают кожу кислотой; голос охрип, но мальчик продолжает кричать. - Они всегда так поступают! – сквозь собственные вопли он не слышит слов отца и плача матери, что стоит на коленях в дверях абсолютно разрушенной комнаты. - Всегда! Всегда бросают меня! Бросают, потому что я никому не нужен, и я ненавижу себя за это! Ненавижу, когда люди оставляют меня, а они всегда оставляют, мама! Они всегда оставляют… - Гарри, сынок, успокойся, – голос отца становится безжизненной записью автоответчика. - Я никогда не буду достаточно хорош для них. Никогда. Никогда. Никогда, – студент больше не сдерживает себя, и его бредовое бормотанье становится настоящим наваждением. - Они всегда будут бросать меня. Всегда будут бросать. - Солнышко мое, – шепот женщины обволакивает со всех сторон, как и ее дрожащие руки. - Прости меня, малыш: это я во всем виновата, Гарри. Пожалуйста, милый, пожалуйста, не вини себя: ты самый прекрасный человек в мире, всегда им был и всегда будешь, и если люди не видят этого, значит, они слепы, – всхлипы, всхлипы, всхлипы. - Нет, со мной просто что-то не так, – Гарри прижимает руки к груди, когда Эшли хватает его запястья. - Боже, милый, тебе нужно обработать раны, я сейчас… - Нет! – мальчик не узнает собственного сиплого голоса. – Я… я не беспомощный, слышишь, мама? Я не слабый. Не слабый. Не слабый… - Конечно нет, мальчик мой. Конечно же, ты не слабый, солнышко, – женщина вновь всхлипывает, прижимая сына к груди, будто силясь забрать часть его боли себе; и она больше не спрашивает, что случилось, потому что такие срывы – весьма редкий случай, и Гарри еще никогда не выглядел настолько разбитым. - Я хочу побыть один, – шепчет он куда-то в плечо женщины. - Пожалуйста. И родители выполняют его просьбу, оставляя мальчика в разрушенной темной комнате наедине со своими демонами.

*** Track: Amber Run – I Found (и эту тоже, пожалуйста)

- Гарри, стой, – Луи выбегает вслед за юношей, чувствуя, как все внутри него переворачивается от одного лишь осознания произошедшего. Придурок. Он чертов придурок. - Гарри! – еще одна попытка, но фигура мальчика уже скрывается в салоне автомобиля, и машина трогается с места. - Чтоб тебя! – кричит музыкант, разворачиваясь в сторону, где припаркован его Range Rover, но тут же натыкается на рассерженные карие глаза, чей пронизывающий взгляд был холоден, как никогда. - Не смей, ты понял меня? Не смей приближаться к нему! – рычит Эштон, занося руку над головой растерявшегося композитора – удар приходится на левую скулу, где каждую клеточку вмиг пронизывает обжигающая боль. - Ублюдок. Пианист зажимает ладонью ушибленное место, глядя прямо в лицо напротив. Он чувствует, как его руки сжимаются против воли, а кровь в венах закипает под высокой температурой и искрящимся напряжением. - Прости, – сквозь зубы проговаривает Луи и обходит друга, вновь срываясь на бег. Двадцать минут езды по заученному маршруту сливаются в несколько секунд. Парень пытается не думать обо всем том дерьме, что услышал Гарри; не думать об Эштоне и боли, охватившей добрую половину лица; не думать о дурацких правилах дорожного движения и безопасности, когда пару раз проезжает на красный и пропускает знак «стоп». Все это сейчас не имеет значения, а перед глазами лишь подавленный и абсолютно разбитый мальчик, что выбегал из репетиционного зала. Черт. Черт! Луи никогда не забудет этого взгляда, полного мольбы и угасающей надежды, когда кристально чистые слезы стекали по впалым щекам… Выпускник Джуллиарда как попало паркует автомобиль у обочины, не беспокоясь о ремне безопасности, что был благополучно не пристегнут, после чего буквально выпрыгивает из салона и бежит к дому напротив. Он смотрит в окно на втором этаже – последнее справа – надеясь увидеть в нем знакомый силуэт, но натыкается лишь на задернутые шторы и в тысячный раз проклинает себя. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Луи стучит в дверь с интервалом в пару секунд, не обращая внимания на имеющийся звонок, и, когда на пороге дома появляется заплаканная женщина, от одного вида которой в сердце отдает тупой болью, он уже еле сдерживает себя, чтобы не упасть на колени и молить о прощении хоть всю ночь, если понадобится. Музыкант даже думать не хочет о том, что же сейчас творится с Гарри. - Миссис Стайлс, пожалуйста, мне нужно поговорить с ним. Но в ответ Эшли лишь прикрывает глаза и медленно качает головой. - Прости, Луи. Я не думаю, что сейчас он захочет тебя видеть. Дверь закрывается так же быстро, как в груди Луи останавливается сердце. Он опускается на корточки, хватаясь за волосы и понимая, что просто не может дышать. Его глаза беспорядочно метаются из одного угла в другой, цепляясь за незначительные мелочи крыльца. Все разрушено. Он все разрушил. Парень пытается привести свои мысли в порядок, когда начинает считать до десяти и сбивается уже на двух единицах. ГарриГарриГарри. Он только что просто взял и уничтожил этого мальчика. Просто взял и уничтожил. Композитор резко подскакивает на месте, словно ошпаренный, и пробегает несколько метров по правую руку, запрокидывая голову. Он. Должен. С ним. Поговорить. Парень хватается руками за водосточную трубу, опираясь левой ногой о небольшой выступ в кирпичной стене, после чего приподнимается на весу и переставляет руки выше, плюя на зацепившуюся рубашку и протертые джинсы. Он карабкается по конструкции до тех пор, пока не оказывается подле окна в комнату Гарри, и все следующие десять минут не может решиться постучать. - Гарри, пожалуйста, открой, – он молится всем, кого знает, лишь бы мальчик услышал его и позволил объясниться. - Нам нужно поговорить, пожалуйста. Проходит еще несколько минут, прежде чем Луи вновь стучит и повторяет свои слова снова и снова, пока не дожидается тихого разбитого голоса: - Уходи, Луи… И музыкант разрывается на тысячи мелких кусочков от того, сколько ядовитой боли спрятано в этих двух словах. Его мысли подкидывают картинки забившегося в угол мальчика с разбитыми мечтами, и все это слишком глубоко ранит пианиста в самое сердце. - Гарри, – его голос срывается. - Гарри, пожалуйста… Мне… Он не может соединить и пары слов/букв, потому что становится трудно дышать, и потребность в дыхательном аппарате возрастает все больше с каждой секундой. Он предал его. - Мне жаль, Гарри, я… - Катись к черту со своей жалостью! – Луи вздрагивает, ощущая, как собственные слезы щиплют глаза. Он предал его. - Гарри, прошу тебя… - Просто уходи, Луи. Мне не нужны твои оправдания. Музыкант ощущает, как его пальцы (единственное, что помогает ему держаться на весу) постепенно немеют. - Нет, – нет, Луи не имеет права быть слабым сейчас. - Я не уйду, пока ты не выслушаешь меня. И я собираюсь провисеть здесь хоть до завтрашнего утра, если понадобится, но я не уйду. Следующие две/пять/десять/пятнадцать минут (Луи теряет связь с временем) сливаются в одно единственное «Гарри», что крутится в голове пианиста, иногда срывается с губ тихим шепотом. - Гарри, пожалуйста… Выпускник Джуллиарда замечает, как задернутые шторы слегка раздвигаются, едва приоткрывая вид на небольшой участок темной комнаты, в котором невозможно что-либо разглядеть, после чего очертания крошечных пальчиков, до хруста костей сжимающих плотную ткань, а затем эти самые ручонки бредут по оконной раме, неуверенно поворачивая ручку.

Track: Troye Sivan – June Haverly

Луи колеблется, но пробирается в комнату и тут же жалеет, что не остался по ту сторону окна. Его сердце рассыпается вдребезги, когда взгляд то и дело цепляется за осколки некогда светлого помещения. Разбитая мебель и жуткий холод, несмотря на стабильный показатель термостата. Темнота обволакивает со всех сторон, отчего атмосфера полной катастрофы лишь сгущается, и музыкант понимает, что упасть на колени перед мальчиком – самое малое, что он может сделать сейчас. Он переводит взгляд на потрепанное фортепиано: на некоторых клавишах виднеются капельки крови, и композитор еле сдерживает себя, чтобы не закричать, когда видит разбитые костяшки пальцев на левой руке подростка. - Говори, – хриплый голос вновь вонзает нож под ребра Луи, который жмурится так сильно, как только может, лишь бы хоть на пару секунд представить, что этого сейчас не происходит. Этого сейчас не происходит. - Гарри, мне… - Я же сказал: мне не нужна твоя жалость, – в глазах мальчика стоят слезы, но он упорно сдерживает их, потому что сильные не плачут. - Гарри, – Луи ловит руку парня, которую тот тут же одергивает, делая несколько шагов прочь. - Не трогай меня. Я доверился тебе, Луи… - Я могу все исправить, обещаю. - Не можешь. Ты не можешь ничего исправить, – голос дрогнет, всхлипы, вдох-выдох. - Ты такой же, как и они. Вы все оставляете меня. Всегда. Зачем вы всегда даете обещания, которых не сдерживает в итоге? Вам нравится причинять мне боль? Так обидно, когда что-то хорошее заканчивается, но еще обиднее, когда ты за это цепляешься, зная, что этого больше нет. - Скажи честно, Луи: на что ты надеялся, когда ехал сюда? - Я… ни на что. Я здесь не для того, чтобы просить у тебя прощения, потому что я самый большой придурок в мире. Мне просто нужно быть уверенным, что ты всегда лучше меня, Гарри. Во всем. Ты не был моей ошибкой и никогда ей не будешь. Я никогда не пожалею о том, что встретил тебя на концерте. И я точно никогда не пожалею о том, что говорю тебе сейчас: это правда – мне было жаль тебя в самом начале – слепой мальчик с далекими мечтами, но каждую секунду, проведенную вместе с тобой, ты заставлял меня чувствовать себя настоящим идиотом за то, что я не видел в тебе ничего, кроме слепоты. И сейчас я понимаю, что ты всегда будешь лучше меня, Гарри, и, если я и должен уйти из твоей жизни, то только потому, что не достоин тебя – никогда не буду. Мальчик закрывает лицо руками, опускаясь на пол у изголовья кровати, и Луи садится подле него, обхватывая хрупкое подрагивающее тело руками. - Пожалуйста, Гарри, дай мне еще один шанс все исправить. Подросток всхлипывает, невольно прижимаясь ближе к музыканту. - Мы можем быть друзьями?.. /Мы не можем. Я не верю тебе./