Солнце в зените

Сегодня солнце стоит высоко над головой. Оно светит достаточно сильно, чтобы своим теплом обжечь даже кожу под темными доспехами и кольчугой. Тяжелый воздух стремительно заполняет легкие влажным, вязким, словно кисель, месивом. Лучи игриво пляшут, прыгают по измученным лицам, словно насмехаясь над людьми и их беспомощностью. Миражами они падают на теплую землю, заставляя зеленые, полные жизни травинки съеживаться под их жутким давлением. Развеянная прохладным ветром пыль летит в глаза. Пот стекает по вискам крупными каплями. С каждым часом зной нарастает, все более жестоким становится его характер. Вся влага спешит покинуть землю. Боевым кличем проносятся над головами крики орлов, где-то вдалеке, в болоте, устало квакают лягушки. А солнце, тем временем, уже стоит в зените, яростно добивая все живое своими беспощадными лучами. По узкой степной тропинке, уходящей далеко в лес, быстро идут три путника. Ворчливо что-то шепчет себе под нос запыхавшийся гном, эльф протирает глаза, стараясь избавиться от мелких песчинок под веками, впереди всех бодро шагает следопыт, изредка прикасаясь кончиками пальцев к тонким стволам одиноких деревьев. Северный ветер легко развевает грязноватые волосы. Шелестит под ногами засохшая трава. Оседает серым налетом на одежды пыль. А путники все идут вперед, пока, наконец, устало не опускаются на холодные серые камни, стоящие на зеленом холме. Воздух тут же обдает прохладой измученные дорогой тела. Стремятся ввысь уголки губ, и на лицах эльфа и гнома появляются блаженные улыбки. – Нужно идти дальше, – холодным тоном говорит Арагорн. – Я чувствую, мы уже близко. – Гномам нужен отдых! – ругается Гимли. – Нас ценят за скорость, а не за выносливость! – Отдохнешь, когда мы найдем хоббитов, – пальцами следопыт перебирает землю, проводя пятерней по мягкой траве. – А сейчас нам надо идти дальше. – Я не могу... – Нет, ты можешь, – Арагорн резко поднимается и с непроницаемым лицом смотрит на гнома. – Если не найдем их сейчас и остановимся, придется либо заночевать в открытом поле, либо идти ночью. Один день пути мы потеряем. И гном подчиняется будущему королю, еле встает, опираясь на секиру. Эльф ободряюще сжимает его плечо и, не говоря ни слова, следует за странником в надежде, что орки уже близко. Они бегут дальше, изредка переходя на шаг. Арагорн ложится на землю, прижимается к камням, стараясь услышать и почувствовать где-то позвякивание тяжелых доспехов. Гимли терпит жизнеугнетающую погоню, а Леголас понимает. И они снова отправляются в путь. Бегут днем и ночью. Под яркими звездами и тусклым лунным светом, под горячим солнцем и светлым небосводом. Бегут, пока не натыкаются на протоптанную относительно недавно тропу. Грязные следы орков на пожелтевшей траве и соломе. И в одной из вмятин странник обнаруживает весточку полуросликов. Почти дошли... – Лориэнские листья сами не падают, – Арагорн поднимается с колена и с мольбой смотрит эльфу в глаза. – Может быть, они еще живы, – надежда в голосе передается и Леголасу. – Нас обгоняют меньше, чем на сутки, – Арагорн уверенно шагает дальше и вновь переходит на бег. Сзади слышится грохот. Гимли тяжело встает, зажмуривается и потирает красные, уставшие глаза. Теперь впереди бежит Леголас. Друзья в опасности, их нужно найти как можно быстрее. Ветер развевает гладкие длинные волосы, в голубых сияющих глазах зажигаются слабые огоньки надежды. Теперь уверенность есть у каждого, теперь они точно их найдут. Все вскоре будет хорошо. * * * Наступает ночь. Затихают птицы. Тьма постепенно окутывает поле. Скрывается за горизонтом кроваво-красное солнце, извиняется, посылая в глаза прощальные алые ниточки. Закат окрашивает облака в розоватый цвет. На западе небо переливается, словно радуга, самыми разными цветами. Выступает отдохнувшая заря. Быстро гонит облака восточный ветер. Тонким белым слоем замысловатых узоров, словно иней, они ложатся поверх темнеющего неба. Не появится сегодня на бархатистом полотне сияющая россыпь перламутровых светил, не осветит сегодня дорогу серповидный месяц новой луны. Уходит солнце, уступая место ночи, забирает с собой свет и небесную голубизну. Изредка, в прорезях белой пеленки появляются звезды, кидают печальный взор на Землю и снова смотрят вверх, в бесконечный космос. Иногда появляется и луна. На ее фоне пробегающие мимо облака становятся черными, словно дым от пожара в сосновом лесу. И тогда таинственным неярким сиянием аметиста озаряется все вокруг. Устало, еле-еле переставляя ноги, путники доходят до белого огромного камня, приваливаются к нему спиной, ослабляют тугие ремни и пояса. Тяжелые вздохи, высоко вздымающиеся груди, борода гнома, подрагивающая в такт его дыханию. Усталость берет свое. Медленно все трое опускаются на корточки и, не жалея одежды, ложатся прямо на нагревшуюся за день землю. Вдыхать после такой пробежки тяжело, но гном засыпает быстро, удобно подложив руки под голову, и улыбается во сне. Сегодня их отдых будет спокойным, этой ночью ничто их не потревожит. Устало поднимается дунэдайн, и, чуть отойдя, опускается на массивный белый камень, поглаживая пальцем гладкую приятную поверхность. Но и эльф не спешит заснуть, тревожно взирая на Арагорна, и, подойдя к нему, усаживается рядом. – Тебе страшно, – констатирует следопыт, проводя языком по ровным зубам, и сжимает на груди хрустальный подарок возлюбленной. Его дыхание быстрое, он еще не пришел в себя, ему трудно. – Тебе тоже, – эльф усмехается, проводя пальцем по грубоватому оперению стрелы, и убирает ее обратно в колчан. – Скоро конец, – Арагорн ложится на камень всем телом, медленно закрывая глаза. – Надежда умирает последней, – ладонь эльфа тяжело опускается на напряженную ладонь следопыта, ободряюще сжимает ее. Большой палец легкими прикосновениями поглаживает старые мозоли от грубой рукояти меча. Арагорн морщится, но руку не убирает. – Ты же знаешь, что я не дам тебе того, что ты так желаешь получить, – Арагорн резко открывает глаза и смотрит прямо на Леголаса. – Зачем? Но эльф молчит, опасается взглянуть на странника, все еще поглаживая его руку своей. Небо постепенно проясняется, облака бегут быстро. Друг за другом, не торопясь, выглядывают звезды, мелкой россыпью сияющего жемчуга они занимают на полотне свои места. Появляются очертания созвездий. Белым тюлем падает на землю тусклый лунный свет, наполняя все вокруг неярким светом. – Да, – эльф осмеливается заглянуть в глаза странника, полные боли и печали. – Да, я знаю. – Ты не сможешь вечно жить за занавесой лжи и грез, – в уставшем голосе Арагорна чувствуется вина. – Ты понимаешь это? Сможешь принять? – Смогу, – на лице Леголаса появляется мальчишеская улыбка. – Мне лучше так и мало, чем ничего. Он приоткрывает губы и наклоняется к следопыту, за затылок притягивает его еще ближе к себе и издает благодарный стон, когда тот отвечает на его поцелуй. Быстро слетают с двух тел одежды, и Леголас тянет Арагорна за собой вниз, на землю, ложась на темно-зеленый эльфийский плащ. В беспорядочных ласках скользят тощие руки по массивной спине, обрисовывая тонкими пальцами каждую мышцу, едва касаясь гладкой нежной кожи. Рваное тяжелое дыхание и белое тело, переливающиеся едва заметным блеском в слабом свете луны. Золотистые волосы, разметавшиеся по темному плащу хаотичными тонкими нитками, сливаются в единый шелковый ручей, а затем снова растекаются по грубой ткани блестящими прядями. Миллионы поцелуев, которыми Арагорн благодарно покрывает тонкую морозную кожу, оставляя синеватые метки под хрупкой ключицей. Он играет на нем, словно на музыкальном инструменте. Дотрагивается языком до впадинки пупка, и Леголас тут же вскрикивает. Разбивается цельность тишины на мириады крохотных осколков. Звоном мелких частиц о плотный железный лист проносится следующий стон. Странник отстраняется, смотрит на худощавое молодое тело, внимая каждому его движению, каждому волоску на его поверхности. Это что-то неземное, нереальное. Но это «что-то», несомненно, принадлежит одному ему, хоть и не должно. Арагорн снова прислоняется своим телом к телу эльфа, целует влажный лоб и гладит блестящий кашемир волос. А сердце Леголаса стучит с бешеной скоростью, а где-то глубоко в груди он давит готовую вырваться наружу надежду. Далеко отсюда, в Изенгарде, орки рубят деревья, а в Ривенделле грустит возлюбленная следопыта с севера - эльфийка Арвен. Но Леголас никого не винит. Ни дочь великого владыки Элронда, ни Арагорна. Винит лишь себя, тешась слепой надеждой, частенько радостно улыбаясь друзьям, оставаясь для них вечным оптимистом. Давит в душе демона раздора, который всегда готов вырваться из горла грубым громким рыком. – Можно? – спрашивает Арагорн и эльф коротко кивает. В лихорадочной ярости горят глаза, и следопыт помогает Леголасу перевернуться на живот, трется твердой плотью об упругие румяные ягодицы и медленно, осторожно входит, продвигаясь внутрь. Сантиметр за сантиметром, а Леголас терпит, едва сдерживая крик. Адская боль сильнейшими вспышками стука раскаленного металла о кузнечный молот раздается в каждой клеточке молодого тела, жаркий огонь охватывает нерв за нервом, тянет куда-то вниз, в преисподнюю. Арагорн дышит ему в шею и губами снимает серебряные капельки пота с позвонков, полностью входя и теряясь в наслаждении, порывисто прикусывает мочку маленького эльфийского ушка и слабо стонет. Ему неведома эта боль. Не только физическая, но и душевная, когда насквозь тебя пронзают копья холодного безразличия, когда тонкая паутинка светлой надежды обрывается, оставляет лишь пустоту, тишь, в которой так легко потеряться одному. А слабый лучик надежды - как не отправиться следом, как противостоять соблазну? Арагорн притягивает эльфа к себе, одной рукой придерживает его за грудь, другой прижимает к земле хрупкое запястье, с силой сжимая его, делает первый толчок и тихо шепчет "прости", зарываясь носом в пушистые пшеничные волосы. И Леголас прощает. Принимает его в себя. Потому что любит. А любовь - есть терпение. И эльф терпит боль, с каждым толчком понимая, насколько сильно его чувство. Следопыт двигается быстрее, раздувает эльфийские волосы и прикусывает загривок, хрипло рычит. Дождем в душе Леголаса падают капли расплавленного металла, боль накатывает с новой волной, перенося в сухую пустыню. Наполняются песком глаза, покрываются пылью легкие. Так больно, так печально и так сильно. Эльф что-то напевает, с силой зажмуривая глаза, пока Арагорн наконец-то не кончает и не переворачивает Леголаса на спину. Он прижимается щекой к его груди, в благодарности целуя, проводит большим пальцем по подрагивающему веку. – Прости меня, мой солнечный мальчик, – шепчет Арагорн. – Прости за это и за все, прости, эльфийский принц. А потом проводит рукой по животу, касаясь все еще твердой плоти эльфа, и делает пару движений. Тут же боль взрывается светлым голубым огнем, белым дымом растворяясь в новой волне, теперь уже наслаждения. Синее пламя, такое живительное, целительное, оно укрывает своим жаром все вокруг, и тело эльфа выгибается дугой, прижимается к телу следопыта, сплетаясь с ним воедино. Скатывается по щеке Леголаса прозрачная слезинка, оставляя соленый влажный след. И Арагорн сцеловывает ее, шепчет странные молитвы на эльфийском языке. – Прости меня, прости. Он собирает разбросанную рядом одежду и, быстро одеваясь, идет к большому камню, где мирно похрапывает счастливый, по крайней мере во сне, Гимли. А эльф грустно улыбается в ненависти себе и зарывается пальцами в землю, другой рукой резко ударяя кулаком о камень, беззвучно плачет. Он с самого начала понимал, на что именно подписывался, он с самого начала знал, на что пошел. Но теперь поздно отступать. И Леголас всегда будет довольствоваться малым, скрывая печальные глаза в тени своей мальчишеской радостной улыбки.