В тени волка

«Слышишь — это песня весенних ручьев. Слышишь — это радость ожившей воды. Слышишь — это всполохи древних костров. Слышишь — это отблеск далёкой звезды. Слышишь — время верить несбывшимся снам. Слышишь — оживают спящие тени. Слышишь — в Инис Эйрин приходит весна, А значит, скоро вспыхнет безумный костер Белтейна.»© Green Crow       Многочисленные постройки родного селения мелькают за кронами едва покрывшихся зеленью деревьев. Кварталы по окраинам рябят черепичными крышами под небесной позолотой заката, полнятся безудержным собачьим лаем и веселыми голосами местных, а на пригорке, вдалеке, старая покосившаяся церквушка тычет уродливым крестом в пеструю палитру горизонта, она несколько лет, как заброшена.       …И единственный сын местного управляющего — Итачи Учиха был несказанно рад такому повороту. Молоденький альфа ненавидел религиозную канитель и слепую веру в благую силу идолопоклонства и прочую церковную ересь, ненавидел воскресные проповеди, на которые его раньше тащила за рукав мама. Не жалует юный альфа и фатализм, гласящий о предопределенной детально человеческой судьбе с момента рождения, вплоть до момента смерти. Ненавидит суеверия, которым родной городок, скрытый в котловане многочисленных живописных холмов, отдан всем своим маленьким черным сердечком из плодородной вековой почвы. Место будто кануло в ледяное болото времени и застыло в толще между тенистой поверхностью и каменистым дном, не в силах дальше определить свой путь.       Суеверия, фатализм, вера в колдовство — все это пережитки полнящегося грязью и вонью средневековья, в котором не было места науке. Но черта с два подобное объяснишь матери в тридцатое число апреля!             Времечко, когда на порог ступает изящным шагом любимый местными праздник весны. В этот день всем, от мала до велика, принято красиво наряжаться и использовать для дополнения образа живые цветы. Женщины и девушки вплетали разноцветные бутоны в волосы, или украшали пестрыми цветками платья, мужчинам и парням прикалывали по цветку к жилетам или пиджакам.       После полуночи, по традиции, в небе над городком засияют миллионы фонариков желаний, выпущенных из рук от процветающего центра городишки, вплоть до окраинных ремесленных и откровенно нищих кварталов. Детки от семи до двенадцати лет пустят по реке маленькие плетеные корзиночки с синими свечами, обмотанными шелковой лентой любого на выбор цвета, в зависимости оттого, кто чего ждет от подростковой жизни. А еще, взрослые будут раздавать им сладкую выпечку. На площадях устроят танцы. Ряженые, наверняка придумают какие-нибудь конкурсы, и снова все упьются вином и объедятся от пуза шашлыком из мяса птицы и свинины.       Хоть Итачи и относится скептически к большинству странных праздников, в этом был один жирный плюс — сладостей на столах - гора, что определенно является ведущим звеном в цепочке прелестей торжества, а вот то, что предписывает оный день пятнадцатилетнему Учихе, ему не по душе совершенно.       Как альфе, достигшему его возраста, Итачи в праздник весны положено преподнести омеге, к которой он неровно дышит, обрядовый дар. Именно его альфа и сжимает в крепких руках, хмуро топая вдоль квартала.       Состав гостинца незамысловат: большой пряник с ягодной начинкой, тоненькая дощечка с выжженной на ней молитвой во имя благополучия в семейной жизни. И еще — шарик из самоцвета. Некоторые получатели иногда заказывают из оных украшения, как оберег, чаще всего кулоны. Получить такой дар для любой омеги — огромная честь, символ признания, глубокой симпатии и уважения.       Обычно самоцветы выбирают сами альфы, но, так как Итачи не желал заниматься шабашем, его мать — Микото выбрала вместо него на свое усмотрение. Подарочным камнем оказался гранат насыщенного алого оттенка, почти не пропускающий свет. Родители Итачи всем сердцем мечтали о хорошей снохе и мешке внуков, поэтому мать и выбрала для сына один из камней любви.       На самом деле, несмотря на знатный омежий фан-клуб, сын местного управляющего не имел моды таскаться за зреющими и изрядно текущими плодами природы. Размениваться по пустякам — не комильфо. Как и отдать провизию кому-то из волочившихся без конца за его угрюмой натурой. Все равно, что подать им надежду, или уважить почем зря.       Итачи уже определился — он утопит свою поклажу в реке. Кроме того, поверье гласит — если подарить перечисленное человеку, который не нравится — накликаешь на будущее, вместо благодати, несчастья в любви. Нет, пятнадцатилетний юноша не суеверный, но мало ли, мать твою? А избавление от поклажи ассоциировалось с угодным себе, родимому, будущим, которое альфа построит сам, без всяких нелепых обрядовых знамений.       На миловидного длинноволосого альфу-брюнета, наряженного в белоснежную рубашечку и темно-серый костюм из жилета и брюк, многие заглядывались не столько из-за его привлекательности и статности, сколько из-за резиновых сапог, почти по колено длинной, беспроигрышно дополняющих «изысканный» образ Учихи. Напялил, пока мать проглядела. Ведь на рыбацком закутке, у пролеска, нынче мясистая, скользкая грязь. В ботинках лучше туда не соваться. А вершить свое темное дело тайно можно только укромном местечке, подальше от посторонних глаз, которые примут подобный выпад за оскорбление традиций и неуважение к местным самкам.       «Вот же ересь несусветная…»       Местные лыбятся, при виде Учихи во все тридцать два зуба, машут ему рукой, альфа отвечает. Старается держать марку, растягивая губы в протезной недоулыбке.       У него вообще-то была идея съесть пряник самому, жалко мамины труды, но, черт, а если после этого Итачи всю жизнь будет радоваться семейной жизни сам с собой? Альфа поморщился, представляя себя одиноким онанистом-стариком. Нет, лучше утопить, мысленно извиняясь перед матерью за пропажу ее трудов и за вранье.       На городок опустились сумерки, окутывая прозрачной синевой многочисленные домики и сады, затенили узкую окольную тропинку, по которой Итачи за пятнадцать минут миновал центр. Шумиха городка позади, даже слабые ее отголоски растворились на выходе внизу от въезда. Вечерняя прохлада царапает кожу одинокого путника через тонкую ткань рубашки, заставляя поежится. По низам высоких деревьев и вдоль тропинки стелется синеватый туман-призрак, на периферии за деревьями раздается щебетание птиц, а воздух пахнет болотной сыростью.       Прибавив шагу и крепче сжав красный сверток, Итачи машинально посматривает влево, туда, где на возвышенности покоится ветхая улочка с заросшими тропинками и старыми кирпичными и деревянными домами. Райончик бедствующий, и некоторые лачуги в нем буквально рассыпаются по камушкам и дощечкам. Людей там обитает немного: старики один за другим умирают, молодые стараются вырваться и обновить поколение подальше от этого места. Некоторые тамошние жители пьют паленое пойло и мрут от него точно так же, как и от хреновой тучи болезней, блуждающих среди них. Сельские врачи им не по карману.       Путь по той улице до реки в два раза короче, только никто не решается им проходить. Говорят, в старом доме на окраине, перед спуском, живет одинокая пожилая ведьма, проклинающая горожан. Если верить слухам, все ее обидчики давно кормят червей, а некоторые стали квартирантами психиатрических лечебниц. Несколько раз ее дом поджигали, но тщетно. А ребята, лет тринадцать назад дразнившие женщину, стоя на дороге у ее дома, через несколько дней подорвались на снаряде, который выкопали в лесу и разобрали.       Верить или не верить в жуткие байки, Итачи и сам не знает. А тот случай со снарядом больше отдает детской беспечностью, нежели проклятиями. Молва молвой, тем не менее, сын управляющего собственной персоной так ни разу и не решился урезать путь до реки через верхнюю улицу.       Последний закуток пути позади, и Итачи выныривает из кустов на покатый берег прямо в грязь, ради свидания с которой и надел кирзачи. Пробираясь через тысячу ленточек высокой речной травы, у деревянного бортика Учиха завидел маленькую фигурку в простецком черном плащике с капюшоном. Силуэт сидит на узком навесе, свесив вниз худые ножки в поношенных сапогах, собирает завлечено, кажется, небесный фонарик желаний.       Итачи не сдерживает улыбки, узнав сосредоточенный профиль запоздалого гостя закрытого речного закутка.       - Привет, котенок, хочешь загадать себе дополнительной осторожности и расторопности?       От перепуга сидящий на бортике мальчик, едва не выронил из рук свернутый фонарик, но Итачи успел подстраховать, оперативно удержав ребенка свободной рукой за грудь, лишь бы тот случайно сам навернулся в холодную воду. Две пары необычных, аномально похожих друг на друга, черных раскосых глаз вновь сталкиваются взглядами, точно так же, как четыре дня назад, когда этого чертенка-котенка, как обозвал пацана Итачи, он вытащил из реки на этом самом месте, не позволив ему захлебнуться. Парнишка в тот раз был чертовски напуган и весь изрезан колючей проволокой. Ею давным-давно, еще когда в окрестности водились волки, обматывали рыбацкие границы. С тех пор проволока заросла травой, а местами ушла под почву и стала невидимой, но оттого небезопасной. Очевидно, мальчишка зацепился об нее ногой, не удержал равновесие, пробороздил по наклонной вниз, собрав еще пару колючих туров, и свалился в воду. Место не мелководное, а плавать он, естественно, не умеет. Его счастье, что Итачи на пару с двоюродным брательником Шисуи притащились в полдень порыбачить и отдохнуть.       Позже Учиха не постеснялся раздеть едва не утонувшее чудо, укутать в свою сухую куртку и немого отогреть у костра, прежде чем запланировано отнести на горбушке до его дома. Вот только, не судьба. Придя более менее в себя, пацан так забавно застеснялся, засмущался, порозовел и неожиданно дал деру, как подстреленная белка, вверх на горочку. Наверное, мальчик из местных, с той самой зловещей улицы. И при всей курьезности ситуации, ребенок не выдавил из себя ни единого слова, даже на помощь не звал, изо всех сил барахтаясь в злосчастной мутной воде.       - Прости, не хотел тебя пугать, — Итачи присаживается рядышком со знакомым незнакомцем на бортик, точно так же, как и тот, свесив ноги в кирзачах вниз, позволяя воде утопить стопы, а следом грязная глиняная радужка окрашивает мутную поверхность. Итачи откладывает в сторону свою поклажу в красном платке. Сидящей же подле мальчик остолбенел, будто перед ним предстал сам дьявол, а не альфа-самец, спасший юную жизнь на днях, однако смотрит на Учиху с нескрываемым интересом.       - Как дела, котенок? Вообще, я даже рад тебя снова увидеть и убедиться, что с тобой все хорошо, — ласково протягивает Итачи, стянув с парнишки капюшон, и по-свойски потрепав его за черную лохматую шевелюру.       Интересный он. Прямо куклёнок. Сам худенький, как тростинка, бледный, личико милое, с острыми чертами, и глазищи в полфизиономии. Сколько ему лет — вот так запросто не скажешь, выглядит на семь-восемь. И не пахнет ни альфой, ни омегой, а для беты слишком слащавенький. С другой стороны, он еще маленький, рано ему распускать бушующие феромоны.       Вообще, Итачи на ответ и не надеялся, но оттого не менее улыбчиво продолжал буравить взглядом мальчика. Только сейчас заметил в сумерках, что плащ ребенка местами пошаркан и в заплатах на подоле, да и от дырявых обрезанных перчаток вряд ли много толку. Определенно, ребенок из семьи каких-то бедняков, живущих на пригорке. В границах городка ни один родитель не отпустит ребенка на улицу в таком виде. И Учихе в который раз искренне жаль тех, кто не видел в жизни ничего слаще редьки. Только сейчас пятнадцатилетний парень заметил, как своеобразно поглядывает на него безмолвный собеседник: заинтересованно, пристально, с легкой волевой ухмылкой. На Итачи еще ни разу так никто не смотрел… Как на идиота.       - Я не люблю кошек, — первые долгожданные слова от этого лохматого юного чуда, а потом он снова отвернулся в сторону, будто раскраснелся, как тысяча помидоров. А голосок милый, не сопливый и не смазливый, как обычно у многих его возраста.       - О, так ты говорящий, — усмехнулся Итачи, покровительственно положив руку на чужое худенькое и маленькое плечико, — А кого любишь?       - Мне собаки больше нравятся, — робкий ответ, не глядя в глаза собеседнику.       Между делом Учиха забрал у мальчишки детали небесного фонарика, чтобы самому его для него собрать по-быстрому, а то этот чертенок-котенок уж больно медленно и неумело возится.       - Ты чего здесь один, без присмотра? Время позднее для одиноких детских прогулок.       - Я не один. Ты со мной, — следует вполне логичный ответ. Хм, и ведь не прикопаешься.       Мальчик заулыбался, но уже не стеснительно, а как-то даже игриво, поглядывая пристально на Учиху, улавливает и чужой увлеченный собой взгляд.       - Держи, — альфа подает готовый фонарик парнишке, и тот достает коробочку длинных спичек откуда-то из недр плащика.       - Поможешь зажечь? — подает спички Итачи.       - А не рановато еще?       Отрицательно мотает головой:       - Мне домой бежать надо скоро, иначе бабушка заругает.       Хозяин-барин, и то верно, нечего детям слоняться ночью. Аккуратным жестом, Учиха поджигает с двух сторон горючее вещество, а потом оба, затаив дыхание ждут, когда красный круглый купол наполнится теплым воздухом.       - Желание загадал? — напоминает альфа, глядя на зачарованного мальчишку, который молча кивает ему в ответ.       Миг, и фонарик взлетает вверх, отражаясь пестрым огоньком в двух парах антрацитовых глаз случайно встретившихся знакомых незнакомцев.       - А разве детям не положено пускать корзинки со свечой по воде? — не отрывая взгляда от парящего ввысь фонаря, любопытствует Учиха.       - Фонарики красивее. Ты так не считаешь?       Итачи не отвечает, он ни разу не задумывался над степенью крутизны фонариков и водяной корзинки. Внезапно личное пространство, подобно вьюнку, обвивают тонкие нотки размытого непонятного аромата, настолько слабого, что невозможно различить — фантомный он, или настоящий. Альфа увлеченно ведет носом, пытаясь зацепиться обонянием за ускользающие тени аромата, и тот, будто намеренно заинтересовав, исчезает совсем. Все-таки, существо, сидящее рядом и гипнотизирующее глазками фонарик в небе — омега. Просто очень молодая. Запах только формируется, пуская малюсенькие ростки из заложенного семечка. Учиха уже смекнул, почему именно сюда поволокла его нелегкая с обрядовой провизией, предназначенной якобы для утопления. Это, разумеется, ни о чем, но, может, милое чудо хоть недолго, но порадуется. Обычаи есть обычаи, они распространяются на всех.       - Ты ведь у нас омега, — зачем-то уточняет вслух Итачи, дотягиваясь до пышного пряника, надежно замотанного в ярко-красный платок, - Вот, это в знак моей к тебе признательности. В общем… — неуверенно поясняет. Итачи не мастер галантного красноречия.             Учиха подает мальчишке сверток, а у того пуще обычного округлились от удивления глаза. Омежка несколько минут мялся, но, когда понял, что ему действительно преподносят, вроде как, подарок, скромно заулыбался и принял сверток чуть дрожащими руками, тихонько поблагодарив.       - Ну, идем. До дома тебя, что ли, провожу. Темно уже.       - Нет! — резко отрезал омежка, прижимая к груди гостинец, — Тебе со мной нельзя. Если нас с тобой увидят, мне влетит так, что мало не покажется.       - Хм, значит, как отпускать одного в сумерки — так нормально, а за меня влетит? — Учиха напрочь не понимает политики опекуна этого ребенка. И в ответ снова молчание.       - Пошли, давай. Если что, я поговорю с твоей бабушкой, и все ей объясню.       - Нет!!! — громче вымолвил омега, с укором глядя на Итачи, — пожалуйста, не надо. Я не хочу, чтобы потом с тобой что-нибудь случилось плохое. Я рядом живу, дойду сам, — невероятно осмысленный ответ для ребенка. И, конечно, через «не хочу», но альфа настаивать не стал.       Мало ли, а вдруг действительно, семейка пацана какая-нибудь шизанутая, и омеге впрямь может серьезно влететь за общество постороннего старшего самца подле.       - Ладно, на все ваша воля, сударь, — уныло пропел Учиха, похлопав парнишку по плечу. — Тогда, пока?       - Пока… — мальчик снова скрывает голову капюшоном       Под тихое шуршание травы на ветре, Итачи, перемалывая сапогами подъем на тропинку, скрывается в прибрежных кустах. Удаляющейся статной тенью, вскоре он совсем исчезает из вида одинокого омеги, оставшегося на берегу с красным свертком.       Загадочный мальчишка, грешным делом догадывался, что может быть внутри широкого бархатного платка цвета страсти, но, когда его не то ожидания, не то опасения подтвердились, он, как умалишенный, повалился на мокрую траву с сумасшедшей улыбкой до ушей, прижимая к себе конвертик с тонкой дощечкой и заветный красный камень. Только надо припрятать хорошенько полученные атрибуты, иначе отберут и бросят в камин, как ту куртку, в которой ребенок заявился домой четыре дня назад. * * *       Самая большая мечта отпрыска Учиха с некоторых пор — собрать немногочисленные вещички, получить родительское благословение и смотаться в столицу, к дальнему родственнику семьи, который в своем письме дал на эту инициативу свое абсолютное согласие. Итачи чертовски мечтает выбраться из суеверного богом забытого городишки, чтобы стать учеником лучших столичных лекарей. Отец Итачи, Фугаку, разумеется, мечтал бы, что сын займет в дальнейшем его отцовский пост, однако Итачи не шел ни на какой компромисс, утверждая: он хочет потрудиться ради статуса именитого врача, отслужить в армии, как положено честному альфа-самцу, и обрести достойную работу в каком-нибудь госпитале подальше отсюда.       Да, родители первое время отговаривали, но потом махнули рукой, лишь бы ребенок был счастлив. И лишь бы только не забыл: работа-работой, а род продолжать кому-то надо. И ныне шестнадцатилетний альфа с досадой вздыхал, слушая очередной курс о женитьботерапии. Пока не до этого просто. С другой стороны, Итачи тайком от всех помышлял грешным делом — вот узрит мир за гранями окружных холмов и найдет себе истинную пару, а не разряженных высокомерных кур из соседних дворов, на которых его родители примеряются без конца. Тогда и подумает о прелестях семейной жизни, а пока, столько неоткрытых дверей жду впереди…       Время схватить ключи и нестись на всех парах отпирать замки.