В тени волка

«Я на воду ворожу — О тебе хочу узнать. Словно в зеркало гляжу — Ворожить не колдовать». © Мельница       Жарко. Грудь Итачи без конца вздымается, легкие жжет от нехватки кислорода. Горизонтальный шрам между пятым и шестым ребром справа будто обколот сотнями тонких иголок. Пот течет градом от напряжения и асфиксии на грани эйфории.       Маленькая квадратная комната с пламенно-алыми стенами слишком тесная, дабы уместить сплетённые в танце дикой страсти пряный запах альфы, олицетворенный озоном и травами, с терпким, сладким, дьявольски дурманящим ароматом омеги, оставляющим послевкусие черной смородины и розы. Тяжелый, насыщенный, психоделический аромат секса гипнотизирует, отнимает душу, играет не по правилам с разумом.       Подпирая спиной душную стену, Итачи не сдерживает протяжного стона мазохистского удовольствия, стоит его самке впиться острыми звериными когтями ему в бледные крепкие плечи до кровавых отметин. Гипнотизируя Учиху похотливым животным взглядом, зверь-омега, с внешностью полуоборотня, до боли медленно насаживается на здоровенный альфий член, порыкивая сквозь стон от нереального удовольствия. Слишком узко и тесно, слишком хорошо. Липкая, вязкая омежья смазка пачкает лобок альфы, стекает на его упругие бедра, и Итачи позже вылижет божественную попку своей самки в знак какой-то сумасшедшей благодарности.       Учиха обвивает сильными руками тонкую талию омежки, жмется к ней вплотную, чувствуя жар молочной кожи, покрытой черной шерстью по рукам и ногам, очерчивающую извилистой дорожкой затылок, от холки до копчика, перерастающую в длинный пушистый хвост. Не жалея стонов, выгибаясь грациозными гибкими движениями на члене своего самца, омега жадно жмется к нему в ответ, царапает ему плечи и спину, потом резко зарывается в длинные влажные волосы альфы, вдыхает их запах и довольно урчит, следом уткнувшись носом в шею Итачи и чувствуя его руки на своих бедрах.       Блаженство длится недолго, хищно порыкивая на свою омегу, Учиха хватает ее кулаком за загривок, заставляя шипеть от боли и прижать к лохматой голове острые ушки, вынуждено откидываясь назад.       Дьявольское и самое любимое животное не первый раз изводит тело и душу. Но, то и дело царапается, брыкается и капризничает, когда хочется ее клеймить. Итачи перехватывает свою зверюшку за талию, валит на пол, чувствуя, как узел норовит заполонить влажное тесное нутро. Самое время сцепить зубы на благоухающей омежьей шее, не позволить в очередной раз сбежать призраком во тьму…       Похоть в алых глазах зверя сменяется страхом, омега жалобно скулит, пытаясь вырваться из натиска рук альфы, но тщетно.       - Чего ты боишься?! — Учиха не выдерживает, повышает голос, но тут же целует омегу: страстно, влажно, прикусывая ее сладкие губы, ощущая, как острые клыки кусают его в ответ. Хочется подавить, посадить на цепь своего омегу, без которого Итачи уже не представляет своей дальнейшей жизни, не может и дня прожить, не терзая себя этим размытым ликом зверя с до жути прекрасными кроваво-алыми глазами… Но тело подводит, оно немеет, болезненно и мучительно сжимается внутри, будто проваливается под лед…       Постепенно отходя от тяжелой дремы, Итачи очнулся из-за неприятного ощущения жуткого холода, сковавшего все тело, особенно босые ноги, которые, казалось, совсем онемели. Перед глазами по-прежнему стоит до боли сладкая картина податливого благоухающего омеги, лежащего под ним. И во снах этот омега, почему-то, всегда является в образе человека, который наполовину зверь.       В паху мучительно ноет, и ткань узких трусов неприятно зажимает эрегированный член. Недовольно, почти вымучено застонав, альфа поднимается с постели, будто тяжелый мешок силком поднимают от половиц на складе. Небольшая чердачная комната пропиталось запахом удушающих феромонов самца, и ни разу в жизни Учиха не испытывал настолько странного сочетания желаний: потрахаться, согреться и выпить воды одновременно. Немного отсидевшись и придя в себя, альфе удается утихомирить порывы своей суровой сущности. Сейчас теплая пижама и вода лишними не будут, а остальное — пока не судьба. Смирись, дружок.       Чердак по ночам темный, хоть глаз выколи. Приходится ориентироваться исключительно на ощупь и отчетливое знание того, где и что расположено. Длинное узкое окно на ночь прикрыто бардовой занавеской, не позволяя полукругу луны заглянуть хоть на мгновение в промежуточную обитель местного врача. Абсолютная темнота — первая и давняя подружка Итачи.       Электричества наверх не подведено, поэтому на круглом деревянном столе стабильно обитает квадратный фонарь с белой свечой внутри и коробочка длинных спичек. Свет огонька озаряет небольшое пространство чердачной комнатки… А еще полуобнаженное, покрытое роем мурашек тело и усталое, но оттого не менее красивое лицо молодого альфы, частично прикрытое растрепавшимися во сне длинными волосами.       На дворе конец марта, но солнце нависает достаточно высоко. Не скупясь, прогревает своим жаром воздух и вытягивает влагу из почвы, превращая вытоптанные дорожки в рассадники пыльных столбов при дуновении ветра.       Ранняя весна — причина, по которой двадцатипятилетний лекарь уже перебрался в свою летнюю обитель из родительского дома, и нынешняя промозглая ночь, безусловно, аномальна в восприятии молодого мужчины, переодевающегося в теплую пижаму и носки. Обведя напряженным взглядом углы, черные, как холодное матовое стекло, глаза зафиксировали взор на лежащей в импровизированном гнезде из старого толстого покрывала волчице. Зверюга настойчиво взаимно таращилась на любимого хозяина, замерев в сидячей позе.       - Тао, ты чего? — позвал Итачи, нахмурившись, и преданная ему волчица, вдруг жалобно заскулила, предварительно поведя ушами и оглядываясь по сторонам.       Взяв в руки фонарь, альфа тоже принялся оглядываться по углам, будто кроме него и его «собачки», в помещении есть кто-то еще. Но вскоре, стало ясно: скорее всего, животное напугал свист ветра за стенами дома и поскрипывание старого подоконника.       Проковыляв хромой походкой в сторону хозяина, волчица по кличке Тао уткнулась острой мордочкой в раскрытую ладонь альфы, требуя к себе не то внимания, не то защиты. Животное скулит, жалуется, как будто ей сделали больно, и Итачи, наклонившись, заботливо чешет его голову, перебирая пальцами по густой лоснящейся шерсти:       - Тише. Все хорошо, девочка, — утешает свою домашнюю милашку.       Волчица живет с не малоизвестным врачом городка уже почти два с половиной года. Итачи случайно обнаружил ее, израненную, с разодранной передней лапкой, под старым деревом, когда вечером возвращался из надомного вызова к тяжелому пациенту через одну из окольных тропинок. Тао в то время была еще щенком: жалким и перепуганным, как будто над ней поиздевались и выбросили под дерево умирать. Сострадающий мучениям всех тварей земных Учиха забрал ее, длительное время выхаживал и впоследствии не решился с ней расстаться. У Тао даже ошейник есть с жетончиком, где выгравировано ее имя и фамилия хозяина на обратной стороне, чтобы, в случае чего, знали, к кому обращаться.       Иногда Итачи вместе с любимицей прохаживаются по раскидистому рынку, и чистой воды волк смирно и важно вышагивает подле альфы, ни рывком влево, ни рывком вправо. Хотя многие советовали избавиться от неё, а то однажды загрызет, точно так же, как загрызла гуляющую поблизости курицу одного из соседей. За курицу Итачи возместил ее хозяину материальный ущерб, если так можно назвать, но расстаться с волком не надумал и не надумает. Зверюшку знают и любят приходящие пациенты, иногда заносят для нее какие-нибудь лакомства, особенно если накануне зарезали скотину. Однако, волчица страдала, судя по всему, патологией нервной системы, секрет которой Учиха так и не смог раскрыть, как ни старался. Вечерами альфа часто замечал — его любимица будто выпадает из реальности: она застывает на месте в одной позе с широко распахнутыми глазами и может просидеть так час, а то и два, пока врач не окликнет ее, если до этого был занят и проглядел очередной приступ волчьей кататонии.       Стоило ей прийти в себя, она скулила и бежала искать защиты, будто испытывает страх. Альфа однажды пытался выпаивать любимицу маленькими дозами специальных препаратов, по рекомендации ветеринара, но тщетно. Однако, приступы таки сократились, что радует.       …А в самом доме тепло, нет и намека на промозглую атмосферу чердака, где у Итачи обетованная зона. Домишка небольшой: есть прихожая, гостиная, оборудованная под комнату приемов, крошечная спальня, имитирующая нечто вроде операционной и раздельный санузел. Зимой вода ледяная, а летом и сейчас можно запросто пользоваться без возни с подогревом. Однако для души во дворе есть банное помещение. В той же стороне располагается и невысокий домик-короб летней кухни.       Оценив атмосферу, альфа возвращается наверх, откуда на него поглядывает Тао, виляя хвостом. И лицо врача выдает гримасу тотального недоумения, стоит ему понять — на чердаке так же тепло, как и внизу. Ни следа былого холода.       Хм, наверное, в сигаретах, которыми днем угощала ассистентка Темари, табак приправлен галлюциногенной полынью.       Выдавив скрипучую створку длинного доселе завешанного окна, альфа высунулся в него, подпирая локтями достаточно удобный подоконник. У подножья фундамента змейками вьется туман, а на улице свежо и тепло одновременно, только ветер противный, совершенно не соответствует нынешней погодной картине. Небо чистое и звездное.       Огонек спички секундной искоркой внедрился в уличную темноту. Прикурив, уже наглухо отвлеченный ото сна Итачи просто задумался о своём, глядя вдаль. Просачиваясь в легкие душной горькой волной, дым горения никотина и смол провоцирует на влажный кашель. Курить Итачи вообще-то нельзя, в армии схлопотал пулю в правое легкое во время обстрела: гемоторакс, лазарет, резьба по ребрам, все дела… Благо, обошлось. Однако чертова приобретенная привычка пихает тряпку в горло кричащему на нее отборным матом шраму. Смысла бросать Учиха не видит, курение создает достойную по массиву иллюзию борьбы со стрессами, а их за последние лет семь насыпалось на башку с горкой, и еще к ногам подвезли тележечку. Четыре года непростой учебы, пара лет службы в горячей точке, позже, многочисленные попытки найти свое место в жизни.       Наклонив голову, Итачи зачарованно смотрит вниз, медленно выдыхая густой сигаретный дым. Когда-то в юношестве, альфа второй по значимости семьи родного городка яростно желал его покинуть, сделать себе карьеру вдали отсюда, встретить истинную пару и подарить ей счастье в обмен на ее сердце и руку. Но, отслужив свое в армии, сколько бы свободный врач не путешествовал, раз за разом возвращался обратно, как конченый патриот, и оседал на место. Везде не то, везде не так. Душа мечется и мается, не в состоянии обрести пристанище, а потом, взбешенная, силком рвется на родные земли. Как будто среди их просторов для нее сокрыто нечто важное и драгоценное, без чего она и шагу не может ступить ни туда, ни сюда.       Как же, черт побери, глупо это звучит!       Так вот и приходится работать на Родине, но сейчас здесь в плане медицины проще, чем раньше: нагрузка не катастрофическая. Кроме Итачи, есть еще один доктор — альфа Хаюми Конан. Когда Учиха устраивает себе выходной, Конан принимает пациентов здесь же. Домишка принадлежит отпрыску управляющего, но оснащали его врачебными удобствами совместным бюджетом с Хаюми.       Итачи, откровенно говоря, замучился, хотя двоюродный брат и его милая супруга называют хандру родственника-медика серьезным сдвигом по фазе и советуют ему выучить для себя помощника, а самому обзавестись уже семьей. Учиха не против, беда лишь в том, что он просто не знает, в каком тридевятом царстве искать свою истинную и единственную желанную омегу, которая три года навязчиво приходит к нему в редких заветных снах и терзает изголодавшуюся по ней душу и тело. Хотя, иногда и самому Итачи кажется, что его истинную пару зовут Параноидальная Прогрессирующая Шизофрения. Такое вот длинное прекрасное имя.       В потемках, за пределами двора, откормленные черные вороны местными стражами восседают на стриженых садовниками деревьях, периодически совершая перелеты с одного на другое и сварливо каркая. Продвинутый врач обожает воронов.       Черный ворон — тотем Учихи Итачи. Ворон объединяет свет, и темноту. Видит внутреннюю и внешнюю действительность. Опекун целительства, борец с болезнями. Чем не Учиха? Кроме того, этот альфа от рождения олицетворение ворона: такой же мрачный, как и эти плотоядные птицы, любящие рисовать крыльями круги над кладбищами.       Вообще, тотемное животное в человеке разгадать непросто, особенно в омеге, но животный символ своей истиной пары Итачи уже определил. Не кто иной, как волк. Выносливый, быстрый, верный, неимоверно храбрый. Его время — ночь. Волк — покровитель необъятной магической силы, спокоен и всегда уверен в себе.       Ворона и волка объединяет темнота — они оба ее дети, а, значит, жить в своей темноте они должны вместе. Рядышком. Согревая друг друга и ведя друг друга по ее лабиринтам.       Кроме того, распознав в омеге из своих снов волка, Итачи незадолго после этого нашел именно волчонка. Нет, альфа по-прежнему не суеверный, просто эти, пускай и мнимые, предзнаменования ему дороги. Тип внешности Итачи его ассистентка, помешанная, кстати, на мистике, определила, как зимний: темные волосы и глаза, выбеленная кожа. Волчонок-омега такой же зимний типаж. Учиха просто знает. * * *       Вторник — акушерский день, а дамами всех мастей и парнями-омегами по этой части занимается Хаюми, к Итачи они поступают исключительно в экстренном порядке, поэтому вторник и пятница — стабильные выходные, если никаких форс-мажоров.       Днем двадцатипятилетний альфа гостит у родителей, которые излюбленно приседают на его царские уши женитьбатерапией и тем, как рады, что он устроился-таки на Родине, у них под боком. Итачи молча слушает, а сам попивает горячий шоколад. В одно ухо родительская тирада влетает, в другое вылетает, а еще, надо забежать в табачную и кондитерскую лавки на обратном пути. Сигареты кончились, молочные бисквиты в доме тоже закончились.       Домашняя волчица Итачи обожает и его родителей, разумеется, не так, как своего любимого папочку, но, тем не менее. Поэтому альфа запросто оставляет Тао на ближайшие четыре дня под ответственность отца. Глава семьи собирается завтра в какой-то отдаленный район охотиться, в компании друзей. Ручной волк для такого дела незаменим, поэтому Итачи топает в сторону торговой площади уже в одиночестве.       Погода меняется. Резко похолодало, сгущающиеся в небе тучи грозно предвещают ливень, оттого Учиха накидывает на себя плащ, который доселе просто висел поперек его руки. Первым делом — кондитерская, надо успеть, пока не разобрали самое вкусное и свежее. Повезло, как будто его и дожидались. А в табачной Итачи постоянно делают скидку, и дают сверх одну пачку бесплатно. Хотя, хозяин лавки постоянно отшучивается — будь его воля, не продал бы Учихе ни грамма яда для его легких, негоже хорошему человеку, спасшему его внука во время тяжелых родов сына-омеги, травить себя. Альфа на это как-то грустно улыбается и уходит, попав под завесу редкого начинающегося дождя. Холодные капли неприятно оседают на лицо, заползают в заплетенные волосы; лучше поспешить, пока небо не обрушило на городок ливень.       Пересекая один из центральных шумных проспектов, где день и ночь стучат колёсами по каменистым тропкам гужевые повозки, альфа остановился на углу у чайной. Черные, как ночь, глаза взволнованно оглядели прохожих, просканировали углы приближенных построек. Опять… Опять разбушевалась дурацкая паранойя. Итачи никому об этом не рассказывал, кроме Темари: каждый раз, когда он возвращался из своих поездок обратно домой, терзали ощущения преследующей его слежки. Будто чьи-то глаза тычут в затылок, сканируя каждый шаг по городским кварталам. В общем, ассистентка посоветовала какого-то там Сасори, ее знакомый психиатр. На самом деле, есть в ее словах толика полезностей.       Ни в одном прохожем Итачи не уловил ничего подозрительного: компания молодых омег, парней и девушек весело болтают между собой, покатывая впереди детские колясочки, одинокому пузатому дядьке-бете, торгующему орехами, вряд ли нужно устраивать слежку за врачом. Пожилая пара проходит мимо, чуть задев плечо молодого мужчины. Веселые подростки, заливисто смеясь, бегут по сформировавшимся в межах лужицам, а статная фигурка в черном накидном плаще грациозно дефилирует по тротуару через дорогу, придерживая руками широкий капюшон, в надежде укрыться от предсказанного ливня.       …Всего лишь внутренние демоны. * * *       Вечерком, с удовольствием смоля очередную сигарету, Итачи возится со стиркой, замачивает рубашки и белье в глубоком деревянном тазу. Вовремя успел, а то вода из крана потекла грязнее, чем ветхое болото в чаще леса, заваленное ломаными ветками.       По обнаженной широкой спине проступили мурашки, только сейчас альфа обратил внимание — в узкой комнатушке воцарился жуткий холод, а запах табака перебивает явный запах серы. Учиха тушит окурок в раковине, надо бы посмотреть, не заискрило ли где-нибудь в комнатах провода, однако приступ внезапного, тянущего кашля отнимает координацию, заставив согнуться в три погибели. Машинально вцепившись рукой в грудь, заядлый курильщик выплевывает в раковину сгустки слизи, под ребрами чудовищно жжет, грудину так и норовит разодрать. Приступ длится минут десять, после чего, постепенно отступает, как и отступает навязчивое ощущение холода в моечной. Возможно, Итачи бы не отнесся к себе спустя рукава, если проведал, что подобные приступы посетят его организм, систематически муча, в последующие несколько дней. Количество выкуренных сигарет для себя нерадивый врач сократил, а позднее на них стало прогрессировать некое отторжение, в итоге, альфа просто смял в руке оставшуюся пачку, следом бросив ее в мусорное ведро. На этом его стаж курильщика прервался, как и прервались помаленьку приступы-мучители.       Завтра грядет перевязочный день, поэтому импровизированную операционную Учиха подготавливает с вечера, утром останется лишь распаковать стерильный материал. А еще, по списку ассистентки, у них три надомных вызова после пятнадцати часов. Черт с ними, управятся.       Вечерняя банька вышла как на заказ приятной. От души намывшись, а теперь просто расслабляясь, сидя на гладком полке, альфа мысленно нахваливал себя за то, какой он молодец и не переборщил с углем. Температура — самое то. Не изнуряет.       Квадратное зеркало на стене беспардонно любуется видами на обнаженного альфа-самца, демонстрирующего рельефную грудь, плоский живот, заветное местечко под порослью черных волос на лобке и закинутую одну на другую, ровные крепкие ноги. Скрутив волосы жгутом и поправив простецкое ожерелье на шее из каучука и серебряных колечек, довольный разморенный Учиха подложил мочалку под голову для абсолютного удобства. Тишина заволокла уши, даже подброшенные в печь поленья прогорали тихо, не издавая ни одного щелчка под языками пламени. Веки сомкнулись, погружая разум в легкую сладкую дремоту, и сколько прошло минут до того момента, как альфа вновь открыл глаза сказать сложно, однако его пробуждение оказалось мгновенным. Дыхание перехватило, а сердце бешено забилось, ударяя о ребра. Дверь купальни оказалась приоткрыта, а у ее порога в остолбеневшей позе сидит волчица, пристально глядя на своего хозяина.       - Пиздец! — выругался от души Учиха, - Тао, какого хрена?!       Волчица мгновенно откликнулась, с перепуганным грустным взглядом и обыденно жалобно заскулив, хромоножкой метнулась к любимому хозяину. Волчица дрожала, вжимаясь мордочкой в грудь Итачи, подвывала, неуклюже забираясь на обнаженные хозяйские бедра.       - Тише, девочка, тише, — шепчет Учиха, привычно перебирая шерсть зверюшки. В такие моменты ему неимоверно становилось жаль животное.       Что с ней такое? От чего ее лечить? А, может быть, это последствия травм, который она получила до того, как местный врач ее нашел? Скрестив руки на мохнатой спине Тао, Итачи вновь уперся головой в мочалку уже с более ли менее спокойной душой. Будут греться в баньке вдвоем.       В зеркале искаженными ломаными линиями отражается свет двух электрических лампочек, и только сейчас альфа обратил внимание: чертово стекло ни на минуту не запотело… С какой стати потянуло к нему подойти, Итачи не знает, будто что-то в его собственном отражении так и манило, притягивало магнитом. Обеспокоенная собака в голос скулила, метнувшись к двери и намекая хозяину, что время закончить водные процедуры. А Учиха все пялится. Внезапный треск резанул по слуху, и по зеркальной поверхности поползла длинная трещина. Не прошло и минуты, как в накинутом на бедра полотенце местный врач на пару со своей собачкой мчались из бани так, что сверкали пятки.       Буквально на следующее утро, как только солнце рассеяло туманный сумрак, альфа к чертовой матери отнес банное зеркало на свалку у оврага, и только потом, со спокойной душой, принялся за работу. * * *       На какой-то ничтожный отрезок времени в повседневность Итачи нагрянула, подобно тихой реке, стабильность. Добрый доктор выбросил из головы глупые фантазии вместе с присущей ему паранойей, и на душе впрямь воцарилась лёгкость. А еще, альфа отпустил в небольшой отпуск Хаюми, сам с головой ушел в работу, и, несмотря на то, что нагрузка, казалось бы, увеличилась, Учиха не чувствовал себя вымотанным.       Весна, у всех хорошее настроение, все друг другу улыбаются, ассистентка Темари подключила свою ровесницу-подружку для санитарной помощи ей и Итачи… Работа шла легко и динамично. А вечерами иногда собирались компанией с приятелями, баловались темным пивом и играли в карты в единственной ночной таверне. Домашнюю волчицу как подменили, девочка больше не мучилась приступами кататонии, да и сама по себе стала активнее.       Единственное, что терзало лекарскую душу — удушающая тоска по ночам и неблагодарное чувство одиночества, когда, завесив чердачное окно, он прикладывал голову на пуховую подушку, анализируя ошибки и недочеты прошедших лет. Знает прекрасно, ворошить старое белье в просторах памяти — не самое лучшее дело.       Любимый полуоборотень, невольно присушивший к себе сердце альфы, больше не являлся во снах, не дразнил кокетливым искушающим призраком. Вроде фантазия, но Учихе чертовски трудно давалось вырвать ее из души. На самом деле, кузен Шисуи прав — это собственная иллюзия, в которой брат Итачи топит свои несостоявшиеся надежды…       Последний грустно ухмыляется, и, накинув на голову вторую подушку, попытается уснуть. Время позднее, засиделся сегодня совсем… Завтра рано вставать. * * *       Апрель продержался на диво солнечным и теплым, а нынче в окна врачебного дома заглядывает грязно-фиолетовая темнота грозового неба. Раскаты грома успели перепугать местных собак, и даже Тао забилась под высокую деревянную полку в моечной, сопровождая хозяина, пока тот зажимает в руке заточенное на совесть зеркальное лезвие и ювелирно сбривает щетину между шеей и подбородком.       Устрашающий раскат грома вновь, словно молотом, вдарил по окрестностям, а следом за ним нагрянула давящая тишина. Крупные капли воды из крана со звонким звуком разбивались о синий фаянс, методично, в один и тот же промежуток времени. Звук раздражал, как и раздражал обостренное обоняние альфы густой запах серы. Внезапно гаснет свет, настырные капли воды продолжают колотить фаянс. Кап, кап… Языки леденящего холода мажут по голой спине и груди. Машинальный ступор овладел Учихой, заставив сердце напряженно выносить грудину. Фантомный отголосок чужого дыхания парализует. Волчица глухо и испуганно подвывает, разрезав пугающую тишину темной комнаты. Напротив, Учиха слышит непонятный треск, еще и еще… Тао не выдерживает, подрывается с места и скребется в дверь, альфа вздрагивает и в мгновение ока звереет.       - Да какого, мать твою, хуя здесь происходит?! — мужской бас перерубил треск напротив, а потом полудохлая лампа моечной засияла вновь. Изумленные чернильные глаза уставились на круглое зеркало над раковиной. Сотни трещин превратили его в зеркальную патину, как будто в инвентарь кидались камнями. Миг, и осколки жутким грохотом посыпались со стены вниз, ударяясь о раковину, трубы и пол, заставляя хозяина дома зажмуриться. Острые осколки на полу, вопреки ситуации, альфу не волновали, а вот ступор Тао, которая опять и снова буравила застывшим на его персоне взглядом, внушал нечто вовсе недоброе.       Итачи молча и медленно подошел к волчице, опустился напротив нее на колени и, не произнося ни слова, взял в руки ее морду, гипнотизируя в ответ зверя своим взглядом. На тонких губах заиграла ухмылка, он повернул голову чуть вбок, рассматривая глаза волка.       - Кто ты, и что тебе от меня надо?       Зверюга сию секунду оживает, но на сей раз не жалуется, валится на деревянный пол без сознания. Преодолев волнение, врач выходил зверя и в этот раз, а спустя пару дней волчица бесследно покинула его дом.