Still Harry S'

Дома хорошо. Он и забыл, как приятно видеть высокую подошву материнских туфель средь перевернутых балеток и его старой, рваной обуви, которую никто никогда не решался сознательно убрать. Джоанна зовет его в тот момент, когда он касается потолка в лестничном коридоре, до которого совершенно не мог дотянуться, будучи двенадцатилетним; дерево холодное, и нам нем есть какие-то зигзаги, нарисованные маркером. - Я ничего не переставляла, - говорит она, складывая ладони на уровне бедра, а потом еще тише: - так лучше. Он улыбается, потому что, на самом деле, стоило хотя бы раз рассказать ей, чем точно он жил, достаточно ли было выбираться выпить с замужними друзьями, чтобы хотя бы разок порадоваться за то, что он холостяк. Луи не самый хороший сын: он не всегда приезжает на День Благодарения, когда есть возможность, не всегда звонит спросить, каково это для нее – оставаться на час в доме одной, в котором чаще всего никогда не бывает тише, чем на автостраде. Но она, драгоценная, к удивлению, наиболее хорошая мать, и Луи не нужно больше, когда она смотрит на него по-простому, даже если он не оправдал ни одну из ее надежд. - Так лучше, - улыбается он, все еще не понимая, когда успел стать выше нее. Наверное, ему стоило сторониться комнат двадцатилетних девчонок, только-только пошедших в колледж, чтобы не оплошать как он. Лотти любит кисточки для растушевки, и ему все кажется, что она играется с ними, толком не умея держать их в руках, он чувствует, как краешки его губ приподнимаются, когда он видит, как много семейных фотографий на ее комоде с парфюмами. У Физзи они безобразно обрезанные, развешанные по стенам, путающиеся меж поляроидными и без единой рамки. А еще, над самой ее кроватью, у Физзи висит он, с длинными ногами и с толпою перед собою, какой-то непривычно взрослый, и Луи только сейчас понимает, что упустил момент, когда Гарри стал еще больше известным. Они ужинают позже обычного, потому что младшие приходят со школы сразу же после того, как Джоанна разливает по кружкам холодный чай, и они смотрят какой-то наивный фильм по центральному телевидению, и девушки, которых Луи когда-то держал у плеча так же, скорее всего, злы на него больше, чем на деканат, но он же здесь, верно? спрашивает Лотти у Физзи, и та растерянно кивает. Они говорят о его работе, комнатных цветах, которые Джоанна хочет пересадить во двор, говорят о его студентах, о книге, которую он хочет написать, хотя давно уже написал, говорят о его новой квартире, о свадьбе Найла и о том, как Зейн и Лиам хотят купить небольшое бунгало, Лотти говорит что-то лестное о спальных районах, Физзи спрашивает, какой курс литературы они проходят. А потом Дейзи резко спрашивает: - Почему ты так редко приезжаешь? – совсем сонным голосом, будто с минуты на минуту она уронит вилку из пальцев. - Потому что здесь все ему напоминает о Гарри, - выплевывает Лотти, даже если хочет быть порядочной. - Лотти! – в один голос говорят и Физзи, и Джоанна. Потому что Джей, конечно, любит Луи, потому что Физзи, конечно, любит и Луи, и восхищается Гарри. - Нет, - возражает вдруг Луи, опуская глаза лишь на секунду, чтобы самым острым взглядом честно посмотреть ей в глаза. – Нет, мам, Лотти права. Он не самый хороший брат, но он молчит о тех годах, когда он только уезжал, но возвращался из раза в раз, но никто из них не ждал. Он молчит о том, как перестал быть подростком и начал взрослеть, и его шестнадцатилетняя сестра звонила ему каждый божий день, потому что она влюбилась в славного парня, как и он однажды. Но вот оно что- - Ты бы не говорила так, влюбись в него по-настоящему, - и Лотти понятно, о чем он говорит, едва ли улыбаясь. - Да что ты знаешь, Луи, - отвечает она. - Что я знаю? - переспрашивает он, сидя прямиком напротив нее, когда Физзи мнет салфетку в руках. Она вся перепачкана в помаде, потому что она заигралась во взрослую. - Дейзи, Фиби, идите наверх, - говорит Джоанна, отодвигая стул. - Мам, останься, - говорит Лотти, складывая руки, - пусть Луи скажет. - Может, сейчас, когда тебе двадцать, ты не знаешь, что это такое. - Что это такое, Томмо? - Ты была замужем? – спрашивает Луи. – Ты надеялась, тобой пользовались, ты нуждалась? Конечно, нет. Он был в Кентукки, когда его сестра, молодая и хорошенькая, чуть ли не вышла замуж раньше, чем это сделал он. Но ее никогда и никто не заставлял пройти через то, чем Луи жил, потому что о ней с наивысшей степенью искренности тревожились любые люди, обнимавшие ее когда-то. И Луи любил это в ней, эту вызывающую храбрость, и одновременно бесился из-за этого больше всего. Она всегда замолкает, когда выводит его из себя. Джоанна всегда не смотрит в глаза, когда говорит сама себе, как же все надоело. Луи всегда проводит черту последним. - Я надеюсь, это все, что ты хотела сделать, - говорит он, бросая тарелку в раковину, молясь, чтобы керамика не разбилась.

~*~

На свадьбе у Найла был какой-то светлый паренек, который учился с ним еще со средней школы и не мог не уйти следом в старшую. Джош говорил о каких-то моментах, пытаясь не начать речь с того, с чего обычно вяжется – пьянки – и сказал о том, что он и Найл, да пара зевак, с особым желанием пытались сколотить группу, но Луи даже не дослушал. Возможно, это была хорошая, трогательная история о том, какими они были и кем они стали, но Луи лежит в своей старой комнате, и роспись Гарри чернеет на обоях на самом потолке. Они были такими же обычными, такими же поющими песни в классе, когда были помладше, и у Гарри С' всегда была гитара, а Луи покупал ему струны – на день рождения, рождество, однажды как-то и на день независимости. Он слышит даже то, как вода по трубам медленно течет вниз, как внизу Джоанна говорит по телефону, а Фиби строит карточный домик, потому что сердито сопит, и Луи неожиданно тепло смеется, вставая. Он целует Джей в висок, когда показывает ей ключи и пальцем на открытую дверь, и она спрашивает ты будешь поздно?, а он шепчет я приду. У нее вянет папоротник на окне, и ему нужно помыть обувь перед отъездом, потому что Донкастер дождливый и сырой по природе, и он почти успевает подумать о том, как скучал по всему домашнему. Он, по счастливому несчастью в его жизни, приходит к тому же, к чему приходил и, кажется, будет приходить всегда – он пьет. Луи все время казалось, что ему почаще нужно было ценить моменты. Любую ту возможность, когда он смотрел на кого-то, когда чему-то удивлялся, когда слышал знакомую песню из сотен других, и говорил «Господи, не может быть». В свое время она была рядом, когда у других не получалось. Он ясно помнит, как они сдружились в старшей школе, когда она училась в колледже и попыталась сказать Луи, что он, похоже, тот самый, когда Гарри улыбчиво молчал, всего-навсего понимая хуже остальных, как к этому относился Луи. - Луи? – спрашивает Джемма, опираясь локтями о столешницу, и, Иисусе, да, в нем все лопается так, как пузыри, соприкасаясь между собой в шампанском. Христос, он так ее любил, когда они взрослели. Они нашли друг друга прежними за барной стойкой в баре Веселого Джимми, тянущими, как патоку, два несчастных стакана бренди, и говоря, говоря, говоря, как тогда, в доме Стайлсов, когда Гарри уехал. И Луи рассказывает ей про всю жизнь, про Лиама, когда thin lizzy играют над головою, про Зейна, когда она опускает глаза и смеется. Луи рассказывает про Найла, когда она упоминает о том, что у нее есть ребенок. - Девочка, - еще пуще расцветает она, - Энн. - Господи, когда-то я станцевал с тобой, и твой парень чуть ли не выбил из меня все дерьмо, - вспоминает он. - Думаю, он осознал ошибку, когда ты танцевал на нашей свадьбе, - немногословно вздергивает бровями она, рассмеявшись в стакан. И Луи просто ее любит. Она говорит ему о том, как тяжело работать среди бумаг, какой ее муж превосходный экономист, хотя с виду он не казался тем, кто быстро считает, а Луи говорит о хорошем приятеле-писателе, про что-то свое, может, что не будет ей интересно, но она слушает, будто так оно есть. Они медленно качаются из стороны в сторону, когда поют что-то свое, и бармену это нравится, она показывает ему обручальное кольцо, они вспоминают, как крали жвачки, как самые настоящие шкодливые подростки, хотя в те годы он уже решился отправить документы в университет, она даже не говорит и слова о Гарри. - Во всех хороших фильмах отцы умирают, - говорит он неосторожно, а затем давится, как только понимает, что сказал. - Не извиняйся, - говорит Джемма, глотая льдинку, глотая до дна, когда Луи все же обнимает ее плечи, шепчет куда-то в кружева воротника мне так жаль. Луи видит, как слабо она сжимает салфетку в руках, старательно надеясь на себя, надеясь на то, что у нее хватит хотя бы доли силы, чтобы не подать виду, не заплакать. - Маме было тяжелее, - в итоге обмолвилась она. Когда она прислоняется к его боку, то ему кажется, что, спроси его хотя бы кто-то семнадцатилетний, он бы сказал, что одна из самых нечестных взрослых штучек – это понимать, что когда ты переживаешь родителей, это должно быть правильным. Но это ни черта не так. Луи старается, когда ведет Джемму под ночным блеском фонарей по пустой проезжей части, и, может быть, они лишь слегка постарели, спрыгивая с тротуара, когда ей надоедает идти за ним следом, сталкивается с ней плечом и просто спрашивает, страшные ли они – эти тридцать. - Нормальные люди про роды спрашивают, - абсолютно серьёзно заявляет она, но ее глаза так блестят, что Луи тянет улыбаться. Его дом находится напротив дома, где выросла невероятная женщина, ее еще более трагически красивый брат, и она просто спрашивает: - Давай зайдешь? - Джемс, десятый час, - просит Луи. - Она поздно ужинает, - он неуверенно смотрит в ее мудрые глаза, на вздернутые брови, - ты всегда был ее любимчиком. Когда она, обнимая за плечи, открывает перед ним дверь, Луи, смеясь, говорит я же всегда был очаровашкой, а потом раскрывает рот, но в итоге только выдыхает. - Луи, дорогой, - говорит миссис Стайлс, и это просто в край. Наверное, ей было страшно. Тогда, оставшись одной, со смышленой дочерью, что была на другом краю света, и с хорошеньким сыном, которого знает большая часть мира, но у которого нет даже континента, где остановиться. Ей было страшно, оправдывать звание одинокой, а не той, которой просто хорошо одной. Женщине с простой жизнью, с улыбкой тоскующего не должно было быть страшно, но, скорее всего, удивительно то, что она полностью бы его поняла. Только ему тридцать, а он чувствует себя так же, под пятьдесят. Только у нее умер мужчина, которого она любила, казалось, почти всю жизнь. Луи стесняется поужинать, но не стыдится что-то рассказывать, что-то остроумное из столичного юмора, что-то теплое, чтобы порадовать, и совсем что-то от жизни, чтобы сказать, что он понимает. Энн заливисто смеется, когда голосок Джеммы, точно щебетание, старается выпихнуть голос Луи из спора. И Луи это в Энн нравится: она никогда не станет говорить, что все пошло не так, как ей хотелось. Потому что у нее что-то было. У его матери четыре дочери и сын, с глубоким желанием фантазировать, а у Энн – замечательная дочь, почти такая же, как и все его четыре сестры, и сын. Гарри заходит на кухню босым, в каком-то дрянном свитере с дряблыми рукавами, без особой заинтересованности, но как резко бодрит неожиданность. Минуту назад Луи хотелось заговорить о лондонском пляже, чтобы их потянуло в усталость, а теперь у него застывают губы в нежном желании поздороваться, а ноги жжет, будто хотят зашагать и быстро. Может быть, у Гарри тоже. Все, о чем Луи задумывается на жалкие двадцать секунд, так это, как у него отросли волосы, каким высоким и мужественным он стал, каким испуганным он был, просто посмотрев в глаза тому, чью жизнь безвозвратно и сокрушительно сломал. - Привет, - говорит он. Так тихо, будто он знает, что Луи любит, когда говорят только для него. - Привет, - отвечает Луи, потому что Гарри знает точно, что он это любит. Они смотрят друг на друга жалкие двадцать секунд, будто оторванные у самого Бога из-под руки, словно они сделали так много вещей, чтобы заслужить всего лишь это. А Луи не знает, что говорить еще. Он красивый, безумно, без преуменьшения, растерянный и со слезающим цветом жизни с лица, и Луи улыбается, немного резко, но для Гарри долгожданно. - Как ты? - А ты? - Так же, как и ты, - отвечает Луи. - Не может быть, - с сомнением говорит Гарри. Луи выгибает брови, не с издевкой, скорее с недопониманием интонации и сказанного, с едва ли приоткрытым ртом, просто смотря Гарри в глаза, беспощадно чувствуя себя таким же, каким был год назад, два, все восемь нечестных лет. Но когда Стайлс наступает с одной ноги на другую, несобранно громко вздыхая, и Луи лишь сильнее чувствует себя запутанным, Гарри, абсолютно раскаявшись, шепчет: - Мне жаль. - Вас оставить? – тихо интересуется Энн. - Нет, - говорит Луи, когда Гарри хочет попросить Да. – Нужно- нужно младших уложить спать. - Хорошо, - улыбается она, почти как испуганная Джемма. – Доброй ночи? - Хороших снов, миссис Стайлс. Гарри говорит мне жаль не потому, что это искренне. Потому что самым честным образом понимает, как жизнь не любит говорить тебе здравствуй и просьбы остановиться у обочины, чтобы ты хотя бы разок смог исправить даже что-то незначительное.

~*~

Ранним утром они снова выглядят как семья. Луи помогает открыть консервированные фрукты, сидя ближе к близнецам и матери, пока Физзи молчаливо проверяет электронную почту, а Лотти стыдится смотреть в его сторону. Луи впервые чувствует себя выспавшимся. Среди мимолетных свернутых салфеток, тарелок с яичницами и мюсли, неуверенно спрятанных глаз и скошенных коленей чисто из-за привычки, девичьего смеха и качающегося на ветке машинного колеса во дворе, виднеющегося из окна, ему действительно кажется, что он нашел себя. Он смотрит на Джоанну, на ее профиль и завиток длинных ресниц, подрагивающих и темных, на ее темно-синие ногти и несвежие волосы, и улыбается в керамику треснутой кружки, пока хлебница пустеет и пустеет. Когда Фиби берет свою тарелку, оставляя ее в раковине, а не на столе, Луи посылает ей воздушный поцелуй, и она вежливо расправляет юбку, как первая леди. Тогда Луи шкодливо щурится на Джоанну, и она смеется. - Ну что ты? - Скажи мне честно, - задорно говорит он, - ты любила отца? - Ты предлагаешь мне ответить за какой-то период времени? – деловито переспрашивает Джей, скользя ножом по маслу, а следом – по хлебу. - Как только я родился? - Тогда он был хорошим. Такой милый, что мне заявляли, что от его вежливости начинало коробить, - улыбаясь, отвечает Джоанна. - Мам, - просит он, смотря ей в глаза. - Луи, он не задался, как отец, - с такой же серьёзностью отзывается она, - как дерьмо задался. - Ух, мама, ругаешься, - напыщенно тянет Луи, и Джей не перестает улыбаться. Они сидят вместе до того момента, когда не провожают от мала до велика, пока не пустеют кружки и не нагревается подоконник у окна, а одежда не выглядит почти сухой, вися на толстых веревках во дворе. Они сидят, смеются, без каких-либо «а помнишь», лишь только одни единственные «а знаешь, я собираюсь». - Любила, Луи, любила, - в итоге говорит она, уже поднимаясь из-за стола, а Луи слабо смотрит на воробья, присевшего на дощечку веранды, толком не услышав.

~*~

В конце августа песок на пляже кажется почти невыносимым для игры в волейбол, поэтому Луи дожидается со старшеклассниками раннего вечера, чтобы всю жару смыло водою и заходящимся в цвете небосводе, и они начинают толкаться, ругаться и хвататься за сгустки мокрого песка, падая на него, либо с мячом в ладонях, либо без. Холодает к одиннадцати, когда они не видят собственных лиц, носясь от одного уголка пляжа к другому, падая в бьющиеся о щиколотки ледяные волны темной реки, а когда мяч уносит, футболки липнут к телу, а кепки прикрывают влажные волосы, они намереваются напиться. - Так вот так я окончил университет, - говорит он в окружении выпускников, и перед ним ставят стакан абсента, и у него уже жжет небо от предвкушения. – Подожди- Он пьет на спор пять шотов текилы, оголяет тело и поет навзрыд, до больных связок и влажного затылка, какую-то хорошую песню без бесноватых ритмов. Людям нравятся его байки, и никого не заботит, правда ли они или чистый вымысел, никого не заботит, что ему почти под тридцать, и он всю жизнь прожил в одном месте. И он купается до предела: до острого холодка и дрожащих губ, как-то успевая громко и надменно просить людей не топиться от дичайшего восторга потому, что он не первый в жизни. А затем испытывает его сам. Какие-то люди покупают ему по стопке за то, что он рассказывает о ближайших событиях в их увлекательной жизни. По сути, он пьян от них на минус десять честных стаканов, поэтому судьба считает, что его воодушевленность, чертовская привлекательность и увлеченность сделала бы из него искусного мошенника. Все это заставляет его гортанно хохотать и говорить все больше и больше вещей, не наделенных смыслом, но которые так нравятся рядом сидящим. Бокал шампанского, на который Луи выгибает бровь, белая рубашка из чистого шелка, не убранные волосы и чистая-чистая злость в удивительно знакомых глазах. - Я терпеть ненавижу шампанское, - высокомерно заявляет Луи, скользя пальцем по ножке бокала. Он смотрит Гарри в хорошенькие зеленые глаза, неуверенно вспоминая лондонскую квартиру, в которой две пепельницы и две пары ботинок у батареи, в которой они с Найлом напивались и смотрели дешевые фильмы. Он думает о Зейне, который, наверное, звонил ему так много раз, и о Лиаме, который хочет ребенка, и он тоже хочет, и он просто грустнеет на глазах. И ему так надоедает, что его хотят только за его язык, острый и говорливый, не приносящий никакой пользы. Он думает, что как бы хорошо, если бы его любили за его сообразительность, потому что он понимает, что Гарри смущен, а не разозлен. Как бы ему хотелось, что Гарри любил его хотя бы за язык. - Я потерялся в том, что делаю, - заявляет Луи, бессвязно и с заплетающимся языком, не способным произнести согласные. Они сидят в высокой траве, холодной от дождя и длинной, потому что ей так хочется. - Что? - Я даже не могу ответить тебе, потому что не знаю, что делаю, - бормочет он. - Помнишь, я- - Заткнись, - просит Луи. Все, что он делал в этой жизни, он делал только для него. Писал книги, переезжал, напивался, искал счастья, спал с хорошими людьми, которые по-плохому с ним обращались, из раза в раз думал, а что если вернуться в отель и понять, что его жрет изнутри одна старая комната, в которой он окончательно потерялся. Все содеянное только ради того, чтобы он, черт возьми, бесконечно извинялся. - Когда мне было двадцать пять, - Луи хочет ударить его по лицу, но Гарри бьет его по рукам, - послушай, мы столкнулись в Бруклине. - Я единожды там был, - яростно прерывает тот. - Ты был там один раз на моем концерте, - напористо говорит Гарри, - после мы как дряни просто напились, что- Они не сделали ничего несносного, молодого, нежного или грубого. Они не разделись, не кричали, не бились, будто желая наконец-то сойти со всех проблем одним разом, выйдя через дверь. Гарри тогда показал рукой, в которой держал джин, как блестит Манхеттен вдалеке, и Луи не мог даже ничего сказать. Все эти высотки, вся эта жизнь, далекая и искристая, это было в таких километрах от настоящего. - Ты не помнишь ничего из этого, потому что я помню столько же, - растерянно говорит Стайлс, смотря, как проясняются глаза напротив. – Обрывками, будто все взяли и выдрали. - Гарри. - Да? Когда он поднял голову там, в Манчестере, потому что ему было так постыдно рыдать в окружении вещей, стоящих больше его самого красивого пиджака, он дал себе обещание, что заплачет только тогда, когда придет время все понять. И когда небо чернеет и чернеет, где-то их мяч толкается о ребра чужих частей донкастерской земли, а там, в пабе на причале, ребята танцуют под песни 1975, по пляжу разносится крик, и Гарри зажмуривается. А затем начинает заливаться слезами, глубоко дыша в ладони, беспомощно понимая, что ничего не может сделать, а Луи беззвучно стонет в сложенные руки. Из-за ночи они одеты в черное с ног до головы. - Мы заснули на одной постели не потому, что это был очередной секс- - Это никогда не был просто секс, - заявляет Гарри, и Луи хочется дать ему затрещину за то, что он вообще позволяет себе плакать. - Я сделал тебе предложение, сукин ты сын, - шипит он на него. - Мне было восемнадцать, - выплевывает Гарри, как Лотти. Как все, кого он спрашивал, правильно ли делал, все больше и больше влюбляясь в Гарри. - И мне было восемнадцать, а сейчас мне тридцать, Стайлс, - отвечает Луи. – Мне тридцать лет. - Двадцать девять- - Заткнись просто, пожалуйста. Луи думает, что это было хорошо – хорошо съездить с ним в Лондон, чтобы он спал в его кровати, пил из его кружек и говорил о том, как Луи все еще долго не меняет пепельницу, и все эти мелочи, которые он делал, будучи восемнадцатилетним, Луи бы хотелось попросить их остаться там ненадолго, прежде чем Гарри бы снова ушел. После того, как он бы сидел за его учительским столом, слушая, как спонтанно двигается очередной разговор между мужчиной, которого он бы мог звать своим, и студентами, которых он учит с такой старательностью, и Гарри бы, возможно, хотелось, чтобы они были похожи этим на Луи – были похожи общительностью. - Представь себе, как много мы могли бы сделать, - шепчет Луи, вторгаясь в тишину, вторгаясь в свое обещание не говорить ему ничего похожего. Гарри поднимает на него глаза, и они такие хмурые, неровные и влажные следы от слез блестят на его горящих щеках, и за Луи остается только беспокойно улыбнуться. - Ты только и должен на меня злиться, но, - Гарри выдыхает, - тебе, скорее всего, казалось, что я не думал. Не думал о том, что могло бы быть, скажи я да. Он произносит это, затихая в конце и изображая, как дрожит, но так на самом деле и есть. - Мы бы поженились, Гарри, - всего-то говорит Луи. – Мы бы жили в какой-нибудь дешевой квартире, и ты бы кричал, как сильно все это ненавидишь, но у нас была работа и, может, пудинг на ужин? Гарри смотрит на него, замерев, потому что слова летят из Луи, и он, кажется, совершенно переходит границы, когда бессовестно улыбается, и все черты его лица разом смягчаются. - Мы бы купили что-то получше, к двадцати пяти, мы бы позволили сыграть себе свадьбу, и я бы танцевал в этот раз только с тобой. Я бы, наверное, не страшился знать, что ты читал мою книгу, и я бы просыпался. Гарри гулко сглатывает. - Я бы просыпался рядом с тобой, Гарри, не гадая, когда в следующий раз мне удастся хотя бы притронуться к тебе. Река так сильно шумит и смывает гравий на песок, на котором он играл в волейбол в средней школе, и Донкастер причиняет ему столько и любви, и боли одновременно, что Луи уж страшно сказать, чем он доволен больше. Хочется ли ему возвращаться сюда или позволить себе отпустить все это. Луи собирается вставать, зигзагом слоняясь по дороге, а потом поспать и подумать, как он скажет своей фотографии младших классов на стене в коридоре, что он конкретно облажается лет двадцать спустя. - Я бы бросил все это, - резко говорит Гарри, но Луи все еще смотрит перед собою. – Честное слово, бросил бы. Любой понимающий знает точно, кому досталось больше, но, знаешь, тяжело смотреть в толпу, когда тебя там нет, или знать, что ты больше не пишешь, потому что знаешь, что я читаю. Он минуту думает, как правильнее сказать. - Это полное дерьмо, Луи, - подытоживает Гарри. – Я знаю, как много натворил, сказав всего лишь одно слово, и никто не поверит, расскажи им с начала до- Луи зажмуривается, потому что умоляет не говорить «до конца». - Расскажи им, как все начиналось, но там, на свадьбе, там, в любом штате, где я поцеловал тебя, в любом месте, где я говорил себе «наконец-то он тоже тут», я делал все это, потому что жалел тоже. И тогда-то Луи поворачивается к нему лицом, и у Гарри дрожат губы. Как-то смешно от того, как отчаянно тот выглядит. - Я жалел, что не сказал нам просто подождать потому, что у нас бы получилось. У меня бы получилось говорить людям, как я люблю тебя, получилось бы быть счастливым человеком, потому что бы ты сделал меня таким. И Луи улыбается ему, хмельно и растроганно, прежде чем целует в губы, прикосновение которых было и забыл, когда вдыхает и замирает ладонью над шеей Гарри, и это был бы хороший момент, чтобы расплакаться. Когда Гарри, почти не дышащий, кладет свою ладонь на его затылок и целует с всепоглощающей нежностью, Луи впервые бы, наверное, снова спросил, выйдет ли он за него.

~*~

В начале сентября Луи, наконец, уезжает в Лондон, но Гарри за ним следом. Ему все еще казалось что-то нагнетающим, впервые за все время он спрашивал себя, уверен ли он в происходящем, но утром, когда они должны были уже уехать, Лотти идет открывать входную дверь. А затем запирает прямиком у Гарри перед носом, и Луи громко кладет сумку на обеденный стол. - Лотти! – говорит он, и Физзи, виновато жуя губу, открывает ее, чтобы Гарри мог забрать багаж. - Знать ничего не хочу, - вспыхивает она, остро смотря на Гарри, - его быть здесь не должно. - Я бы попросил, - сердито заявляет Луи, - он с тобой нянчился, когда многим до этого не было дела. - Да мне плевать- - Лотти, послушай, таких козлов, как я, надо еще поискать, но то, что я здесь, доказывает, что я хочу сделать все, как надо, - вмешивается Гарри, и Луи резко поднимает на него глаза. - Боже, да что ты- - Ты не делаешь своего брата счастливым, напоминая и виня его в несчастье, которое пошло из-за меня, поэтому совет, если ты больше никогда не захочешь меня больше видеть, - не суди человека, даже близко не зная, в чем дело. Ох, черт возьми, Луи хочет его целиком и полностью. Несмотря на то, что им так тяжело это дается, Луи обнимает Лотти после того, как прощается с Джоанной, которая до дикости видит в Луи себя, и когда он, садясь в машину, машет ей ладонью, ей все еще кажется, что, может быть, время отчасти возратимо. Ведь он чуточку похож на себя в девятнадцать.

~*~

Для Луи то, что Гарри действительно все бросает ради мужчины, даже наполовину, кажется чрезмерно жертвенным, но Гарри просто старается держать обещания, называя это «тем, что нужно было сделать с самого начала». Если бы он перелистал на шесть страниц назад в своей книге, где он поощряет себя правдой о том, что ничего похожего и быть не может, Луи бы оторвал их и написал что-то более реальное. Упомянул бы о том, что стал шафером для человека, который позже просит стать его крестным отцом, и который целует его в висок, когда они в очередной раз остаются наедине с собой в громком движении жизни. Сказал бы о том, как Зейн пораженно смотрит на стены детской, и как думает, что большего не нужно, когда смотрит на предвкушение Лиама. Он бы рассказал о том, как впервые просыпается рядом с Гарри, который бегает по утрам, рассказывает какие-то невозможные истории и утробно рычит, когда Луи дразнится. Он бы сказал, Боже, только вкратце, как в первые недели после приезда Луи перекинул собственную ногу через бедра Гарри и позволил этому случиться. Как он скользил ладонями по его разгоряченному телу, чувствуя сокращающиеся мышцы, словно, черт возьми, не видел этого раньше, и как остервенелый пытался запомнить, если они будут вынуждены расстаться. Как он просил у Гарри минуту, чтобы взглянуть на него: на расслабленное, но раскаленное тело подле себя, на стеклянные, но чертовски счастливые глаза, и заходящиеся в улыбке губы, в которые он дышал, срываясь на самые чистые крики, от которых Гарри в сладости задыхался, и он слышал, как трещали швы простыней. Он бы сказал, как мало им этого было. Ему бы оставалось только рассказать, как они пошли в лондонский паб, где Гарри узнала пара хороших и пьяных людей, и они оделись в костюмы, как самые настоящие дураки, танцуя под песни семидесятых. Он бы рассказал, как Гарри заливисто смеялся, как они говорили, куда они поедут, когда им будет тридцать пять, как они думали про себя, смогут ли забыть прожитое. Последние слова Луи были бы, наверное, о том, как он нашел его в толпе, и Гарри был готов сделать ему предложение, от которого он был вправе отказаться. И когда Гарри хочет попытаться, Луи уже улыбается, как ненормальный. Он хочет спросить, как вся его жизнь, быстрая, яркая, горькая и начинающаяся только сейчас, стоит под вопросом, когда Луи говорит, улыбаясь: - Гарри, - еще более по-шальному, - проснись. И ему кажется, словно он все это время тонул, и в итоге спохватывается за собственную жизнь, делая сильный вздох. У него в ногах шелк пледа, которым накрываются каждую кровать в номерах, и в ногах сбита накрахмаленная когда-то рубашка. Он в полном ужасе оглядывается на зеркало напротив, завешенное какими-то бордовыми шторами, и его тяжело вздымающаяся грудь начинает его откровенно бесить, и ему интересно, куда пропали отросшие волосы. - Проснулся, - говорит Луи до боли насмешливым голосом, и Гарри смотрит на него. Молодого и улыбчивого, с тенью легкой, но приятной усталости в ясных глазах. Он лежит рядом, и вещи на нем мятые к черту, и у него наверняка ноют кисти рук, что только распыляет в нем искушение к остроте в разговоре. Это две тысячи девятый – в газете на тумбочке, на дате в его стареньком телефоне, на улице. Вчера ночью он раздел догола человека, который звал его другом и, возможно, чуточку излишне был увлечен им всю свою юность. По Луи видно, что ему, Господи, так стыдно, но он слишком хорошенький, чтобы в этом признаться. А Гарри все это кажется таким нужным и страшным одновременно, потому что он с ног до головы осознанно понимает, что сходил на свидание к возможному будущему. - Миссис Гретхен, - начинает Луи, прикусывая губу, - она думает, что ты в соседнем номере. - Господи. - И не говори, - смеется Томлинсон. – Пронесло. - Да это удивительно, тебя можно не расслышать только, если там будут греметь одни бассы, - жалуется Гарри, и Луи так неловко, потому что это все, что он хотел. - Мне нравится кричать, - говорит он, опуская глаза. - Я заметил. - Особенно под тобой, - многозначительно заявляет он, пытаясь сосчитать разы, когда венка проглядывается у Гарри на шее. Он неверующе качает головой, широко улыбаясь и сияя, наверное, как начищенный пятак, который есть на дне кармана Луи, и тот выгибает свои брови, потому что не понимает, почему Гарри выглядит как ненормальный. А Гарри просто смотрит правде в глаза. Луи, перед ним - такой беспечный, не обремененный, мягкий, как самый настоящий шелк, улыбающийся не то ему, не то будущему, которое его ждет и которое, как он надеется, ждет их обоих. Гарри просто на минуту задумывается, как много они могут сделать. Поэтому, да. - Луи, - он поднимает на него глаза, - ты не хотел бы сходить со мной на самое настоящее свидание?