Still Harry S'

Луи всю жизнь знал, как замечать хорошие вещи, казалось, понимая их красоту, которая была простой. Он любил качающиеся провода над дорожными путями, голос машинистов и людей, помогающих поднять в вагон чемоданы, пену только что откупоренного шампанского и дешевые английские квартиры. Он любит старые кассеты, снятые в девяносто шестом, привезенные из дома, кассеты, записанные в две тысячи пятом, не проявленные пленки, без танцующих силуэтов даже на солнце. Пыльные диски с записью его первой свадьбы, белой и вычурно-вычурно счастливой. Луи приехал домой девять дней назад, наверное, Гарри бы сказал, что он все так же наполняет пепельницу, пока не будет возможности даже затушить о край, и Луи пьет, пьет шампанское из горла, перематывая первый танец и аттестацию, зарываясь в широкое, мятое одеяло из спальни и не переставая смеяться. Он напивается и на девятый лондонский день, и на десятый, когда нагревается паркет и заглавный лист научной диссертации горит жаром. Ему так легко, когда он мягко, потирая виски, смеется, слушая тост Лиама на своей свадьбе, как смотрит за собственными ногами, пока он танцует, одетый в белое, а потом он делает глоток вина и чувствует, как зудит в каждой части тела, даже если все хорошо. Зейн травит шаферские байки, а Гарри, милого и загорелого, посадили за гостевой стол, и он начал рассказывать свою. Как он и Луи делили стакан ликера, потому что никогда не были при деньгах, на пожарной лестнице какого-то клуба, в котором очень скоро стало неинтересно. Гарри говорит, что до сих пор помнит, во что Луи был одет, и как он сказал, что не собирается гнаться. - Я не собираюсь гнаться, сказал он мне, - улыбчиво произносит Гарри, когда Луи, замерший, сидел рядом с мужем. – Меня найдет то, что я заслуживаю. Парень, которому он сделал предложение, тогда посмотрел на него самым правдивым взглядом, рассказав историю, где он, напившийся и разгоряченный, сказал ему что-то на лестнице у грязного клуба, так и не досказав, что после этого Луи врезался лопатками в прутья, поцеловав его с наиболее честным чувством. Там, в две тысячи десятом, Гарри посмотрел на него так, будто действительно был рад проводить Луи замуж.

~*~

Он ведет пару у третьекурсников в пятницу днем, когда рассказывает об Изабелле Ченлер, о ее восприятии мира и ее книге где двое больных, рисующих, играющих в пантомиму собственного сознания, влюбляются так же скоро, как и осознают, что у них не будет времени даже узнать, есть ли такие же люди, как они, и насколько те больны. Они говорят о легкости жизни, деленной надвое, и Луи просит объяснить, что к чему. - В Вашей книге, Вы говорите о том, что мир влюблен в Гарри всей своей необъятностью, но у мира есть свое расписание, мистер Томлинсон, - говорит студентка. – Когда устроить потоп, когда быть упомянутой родителем, который рассказывает ребенку, что она есть на самом деле. - У Бетти было время, когда она звонила матери, бралась за кисти, когда покупала нитки, - говорит юноша в середине аудитории, - ее жизнь тоже была поделена на нее и Мэтью. Луи смотрит на них с легким удивлением, моргая. - Верно, - говорит он, кивая. Он улыбается, потому что, наверное, тоже должен отчасти забывать о Гарри, чего не случается. Он улыбается, потому что это правильно – вся жизнь не создана для тех, кем ты хочешь быть отчаянно любим. Луи бы хотел об этом поговорить. Поговорить о Гарри, с людьми, которые его не знают и которые не имеют понятия, как звали его в старшей школе. Гарри С' – везде: в табеле, в пабах, в школьном коридоре. Он бы хотел об этом поговорить, но сказал бы, наверное, лишь только то, что тоскует. Тоскует по тому, что было и что могло быть, и чего никогда бы не случилось.

~*~

Год спустя Найлу не везет с девушками, и он, опьяненный, выдохшийся, злящийся, из раза в раз спит в спальне новой квартиры Луи, которую он купил за степень лучшего преподавателя. По крайней мере, часть от этого ушло в ее переоформление, на цветы и хорошенькую пепельницу. Зейн и Лиам купили для него совершенно новые фужеры на двадцатидевятилетние, по которым разлилось сперва вино, а затем он и Найл ушли в уборную паба, чтобы начать рыдать, сталкиваясь ногами в одной кабинке, ощущая притупленное чувство бессилия, после того, как они напились текилой за гроши. Луи не знал, что происходит и вовсе, а от Найла забеременела миловидная агент по недвижимости. Жизнь Луи приобрела осязание абсолютного бардака, пока Найл только в это впутывался. Утром семнадцатого июля Луи собирался переложить газеты с комода на макушку ухающего холодильника, пока электрический чайник волнами воротил воду. Его книгу Найл начинал четыре раза, и если бы он не знал о происходившем когда-то давно, он бы, наверное, счел это за хороший роман. Когда он дочитал с пятой попытки, переложив ноги с колен Луи на диван, Луи уже было ясно, что когда-то он написал что-то излишне личное, что-то, о чем зря когда-то открыто говорил. Когда он поднял глаза, чтобы взглянуть на Найла, тот лишь перелистал еще раз страницы и сказал: - Знаешь, у него пятый альбом выходит. Гарри перестал казаться таким уж сильно отстающим во всем том, что они могли бы сделать вместе, потому что, возможно, когда-то он делал больше шагов вперед, чем назад. Когда он позвал его на танец тогда, в две тысячи десятом, на глазах у его матери, которая знала, что это такое – потерять, найти и снова медленно терять – может, тогда он и сказал ему этим всем бросай эту жизнь, бросай мужа, бросай все. Он щелкает по изгибу антенны радио, когда Найл стоит возле столешницы, и в его руках что-то бело-розовое и важное. - Послушай, все это дерьмо, - говорит Найл, облокачиваясь о шкаф с посудой, - я не знал тебя до твоей первой свадьбы, и мне жаль. - Это было поистине ужасно, Найлер, - говорит Луи, смягчаясь на глазах. - Я верю, - быстро отвечает он, - потому что ужасно нервничаю, наверное, как и ты тогда, но это мой ребенок. - Она очень хорошая, - улыбается шатен, тихо-тихо сощурившись. – Милая и общительная. - Четырнадцатого августа, - только и произносит Найл, протягивая бело-розовое безобразие, слепленное из полнейшего смущения. - Свадьба по залету, - кивает Луи, проводя пальцами по ленте, перевязывающей открытку. Он тихо поднимает глаза: - Уверены, что хорошая дата? - Лучше, чтобы все были в курсе. Луи улыбается, не прекращая и не сомневаясь. Когда он рассказывал о собственной свадьбе Зейну, тот лишь спросил, как сильно он любил этого человека и как сильно он бы хотел потратить на это молодость, и когда Луи сказал я ни в чем больше не уверен, Зейн, как и он сейчас, крепко обнял его за плечи. - Моя кровать – твоя кровать все равно, - говорит Луи, когда Найл по-родному смеется ему в ухо.

~*~

Зейн и Лиам постепенно становятся стариками, их законную тридцатку Луи чувствует интенсивнее, чем они сами, потому в конце июля он напивается совершенно один. Откуда-то сверху играет Lets Get It Started, наверное, самому Иисусу так же тоскливо, и он выбивает из Луи все живое, проигрывая все больше и больше песен его молодости, заставляя Луи танцевать все больше и больше, сколько и платить за опрокинутые рюмки. Он танцует с чужими людьми, пришедшими, наверное, отдохнуть так, как хочется, а не как надо, а те, кому хочется еще больше раздолья, сворачивают косяки в туалете, и Луи чувствует, как пахнет арестом. Луи забывает, что ему почти тридцать, когда пьет, но когда высокая девушка облокачивается рядом с ним о столешницу, говоря: - Не купишь мне выпить? Луи хочется ответить, что он так спрашивал в восемнадцать у Гарри, когда тому могли продать, наверное, все что угодно за невероятную обаятельность. Что это грязный подкат, и он преподает в лондонском университете и довольно умный чувак для одноразовой постели, но- Ох, черт его дери. Луи просто смывается сразу после того, как улыбается. А Иисус, еще более смышленый чувак, заставляет людей кричать под Мадонну.

~*~

- Я даже говорить ему не буду, - шипит Зейн, отдергивая руку. Когда Гарри задавили у дверей аэропорта просто потому, что он стал намного интереснее для общественности, наверное, никто не вцепился в него: ни продюсеры, ни друзья-музыканты, ни киноактеры, с которыми он выпивал так много раз. И тогда это показалось удручающе – единственные, кто когда-либо проявлял к нему трогательный интерес, были люди, оборвавшие с ним все контакты. - Лиам, он мог быть замужем! – серьёзно говорит Зейн, отшатываясь от его постоянных жестов капитуляции. - Гарри хочет с ним поговорить, - отвечает так же основательно тот, разводя руки. - Мне давно уже все равно на то, что хочет Гарри, - заявляет Малик, выставляя палец. Он злостно тычет им на телефонную трубку в гостиной, когда Лиам раскрывает рот для очередного слова милосердия. - Луи не заслуживает этого. - Зейн, послушай- - Нет, ты послушай, - обрывает он, - он спасал твою задницу, он помогал мне так много раз, что я ему должен. - Если должен, то, черт возьми, заткнись. Когда Гарри задавили у аэропорта, первым, с кем он связался, был он сам. Он спросил себя, по какой причине ему нужно схватиться за охрану, давая себе шанс попытаться бороться. Кому он скажет, как не себе, что зря старается. Только если двум номерам в его экстренном наборе телефона. Матери- - Ты повесил трубку? - Разумеется. И Луи.

~*~

Она у них красная. Красная, смешная, потому что красная, изысканная и удивительно трепетная от того, что Найл и Мелисса, может быть, говорят искреннюю клятву. Никто в церкви или в банкетном зале, может, даже сам Господь, не знал, как точно они встретились. Найл сказал лишь только то, что не ошибся, сразу же побежав к алтарю, а Луи, наверное, еще больше не оступился, утверждая, что теперь жизнь такая, какой должна быть. Они обошлись без песен с ругательствами, обошлись без категоричных родителей, обошлись без Гарри, откупорив шампанское, залив в бокалы кислые зеленые напитки и вдохнули жизнь через сияние неоновых трубочек, смеявшись так сильно, будто каждый выходил замуж поочередно в один и тот же божий день. - Найл, - солидно говорит он в итоге. - Луи, - отвечает он, нагло, наверное, сжимая ладонь жены. - Когда я хотел напиться в дребни, чтобы потом не вспомнить, зачем я учусь на учителя, ко мне подошел паренек, который еще, Господи Иисусе, так сильно говорил по-ирландски. - Дурак, это был английский, - утверждает Найл. - Нет, - говорит Луи, - это был ирландский. Чтобы ты знал, его не существует, но когда пошел второй год в нашей общей комнате, ох, ты должен знать хотя бы сейчас, мы всей группой считали тебя единственным ирландцем. Пускай был Энди, пускай был Билл, никто не любил ее так, как любил и любишь ты. Мы звали тебя Ирландией, капитан-ирландец, потому что ты так здоровски напивался и оставался в строю. Луи неровно вздыхает, смотря Найлу в покрасневшие глаза, потому что он понял, о чем шафер говорит. - Однажды ко мне подошли и спросили, почему не ты, - шатко произносит Луи, поджимая губы и качая головой с улыбкой. – Почему не ты не можешь организовать что-то, почему за тебя делает какой-то приставучий парень с кепкой лидера. Он опускает глаза, чтобы вдохнуть. - Знаешь, потому что ты уже был лидером, долбанной нацией в теле маленького человека, который верил, что сколько бы чертовщины с тобой не случилось, у тебя не будет смысла перестать смеяться, делать чертовых журавлей и просто быть рядом. А затем поднимает, потому что во всем этом всегда был смысл. - Быть рядом, когда другие не могли. И мы не всегда могли, чертовски сложно быть классным, когда ты можешь винить других в том, что они гораздо лучше тебя, и тебе не добраться до этого. А ты горы свернешь, - Луи смеется. – И я просто молюсь на то, чтобы у твоего ребенка, у твоей жены, у нас, был смысл продолжать стараться достать до твоих высот. И он понимает, что это тот самый момент, когда они оба плачут на глазах у десятка людей. И это лучше, потому что один из них уже точно знает, что делать. - Тебя мама не учила, что ругаться – плохо? Луи обессилено смеется. - Я так сильно люблю тебя, парень.

~*~

Луи это показалось первым прожитым годом, когда он более основательно понял, что семья, дружба, он сам – это вещи, которые всегда были тесно связаны с тем, что он делал или хотел сделать. Это то, над чем ему нужно было работать. Он берет отпуск просто потому, что окончательно уверен в последующих десяти днях хотя бы на восемьдесят из ста. Луи берет паспорт, арендует место, слышит, как Зейн открывает пиво, а Лиам – рассыпает ракушки из вазы, что стоит там, где раньше лежали диски с записанными матчами по футболу. В Лондоне пасмурно, он почти замерзает и у него отключают холодную воду, поэтому он обливается, выскакивая из душа с громким «вот же дерьмо!». В свой один из последних дней в столице ему кажется, будто с ним все прощаются. Они кричат, извиваясь на диване, love on top и вспоминают все содеянное, счастливое и то, чем они когда-то смогут гордиться. Они смеются, вспоминая, как поспорили, что в две тысячи десятом уйдут домой с тем, кто первым предложит им выпить, и тогда двое из них женились. Они вспоминают выпускной и двадцать лучших поцелуев в студенческом баре, спорят о лучшем прожитом сексе, и Луи остервенело говорит Бог ты мой, ты жизни не познал, потому что из них четверых лишь один пожил полностью неправильно, забываясь не с теми. Найл с сожалением выдыхает, глубокомысленно произнося, что ему так жаль, что Мэрилин не споет на его похоронах, и все смотрят на него как на умалишенного. Они предлагают имена для его ребенка, и Зейн стучит по колену кулаком, настаивая на том, что у Найла будет сын, а Луи говорит заткнись, я чувствую, что это будет девочка. Луи изгибается, задыхаясь смехом и пением, когда Зейн звучит громче на его фоне, и пока мы танцуем ночь напролет, кричит он, Лиам кладет ладонь на его колено. - Зейн, а может заведем ребенка? – неуверенно спрашивает он. Луи сглатывает бессовестную радость, когда Найл чуть ли не в шаге от того, чтобы поделиться своим собственным, и в этот раз они смеются, сидя на бортике ванной, туша сигареты в керамической раковине и говоря так не принципиально громко, потому что в его гостиной строится самое настоящее будущее. - Сахару? – визжит Найл, лежа в ванной. - Да, пожалуйста! – и ему просто было некогда подсластить жизнь.