Better

Когда Микки вернулся в свой гостиничный номер, он весь дрожал, и независимо от того, сколько раз мужчина тёр свои глаза, он всё равно не мог заставить слёзы исчезнуть. Милкович ненавидел чувство беспомощности, ненавидел, блять, плакать, словно маленькая сучка. Ненавидел, что у Йена по-прежнему была эта власть над ним после всех лет. Он должен исчезнуть. Первое, что Микки сделал — это разделся и залез в душ, простояв под горячими струями воды, наверное, в течение часа, он точно не знал, как долго был там. Ему просто необходимо было смыть запах Йена с себя, прежде чем он сделает очередную глупость, вновь влюбившись в него. Однако Милкович продолжал думать о Йене, и руках Йена, и губах Йена, и лице Йена, и о том, что буквально ничего, блять, не имело значения, когда Галлагер смотрел на него. Всё, о чём он только мог думать — это как чертовски невозможно дышать рядом с ним, невозможно разлюбить его. Разве он когда-либо разлюбил Йена Галлагера? Микки не мог. Он пытался. Он столько раз пытался и не удалось. Затем Микки позвонил Мэнди. - Я облажался, - сказал он ей. - Я видел Йена, и я облажался. Девушка затихла на другом конце линии, пока не спросила. - Что произошло? Микки не любил говорить об этом дерьме с кем-нибудь. Но за последнее десятилетие они с Мэнди сблизились, стали более откровенными друг с другом. Это началось еще более на эмоциональном уровне, чем на родственном. В любом случае, суть была в том, что Микки рассказал ей. - Я поцеловал его. - Вот дерьмо, - выдохнула Мэнди, но он мог слышать, как она улыбается. - Это не смешно, блять, Мэндс. - Я и не думаю, что это смешно, - ответила сестра. - Я просто думаю об этом чёртовом времени. Микки бросил трубку. Она не помогала. Мужчина присел на край кровати, уставившись на стену напротив, капельки воды на коже морозили его на охлаждённом воздухе, но Микки ничего не делал, чтобы прикрыться или вытереться. Душ не смоет ощущение губ Йена. Никогда не смыть то, как его тело отреагировало, когда Йен прижался к нему, прижимая его к кирпичной стене. Ощущение этих рыжих волос под пальцами. Волнение, когда Йен назвал его Мик. Его называли Миком бесчисленное количество раз на протяжении последних десяти лет, но никто никогда не делал это так, как Йен. У него это звучало как обещание. Будто «всё хорошо», и «я здесь», и «дыши». Но как он мог дышать, когда его сердце застряло в горле? Микки закурил сигарету, расхаживая по своему номеру. Десять лет назад он бы напился прямо сейчас. Его не тянуло к алкоголю, хотя он знал, что это сделает всё чертовски проще. Однако оно того не стоило, как бы хорошо сейчас не звучала бутылка виски. Микки никогда бы не простил себя — что важнее, Ев никогда бы не простил его. Мужчина оделся, прошёлся по комнате еще пару раз, закурил вторую сигарету, руки не в состоянии были оставить его волосы в покое. Оно того не стоило, алкоголь того не стоил. Микки позвонил Еву и спросил как дела в школе, ему нужно было услышать своего сына, движущего силой его трезвости. - Скучно, - вздохнул Ев. - Когда ты вернёшься? Мама снова ведёт себя как стерва по поводу моей комнаты. Могу я пожить с тобой несколько дней? Я знаю, это не твоя неделя, но... - Эй, не говори так о своей матери, - Микки нахмурился. Ев был хороший парень, действительно хороший. Тем не менее, он по-прежнему был ребёнком Микки, и было ли это из-за воспитания или чёртовой генетики, но Ев, в свои одиннадцать лет, был больше похож поведением на семнадцатилетнего. Ев драматически вздохнул. - Она привыкла надирать мою задницу. - Просто приберись в своей чёртовой комнате, чувак, - пожал плечами Микки. - Лёгкое решение. Всё было хорошо. Эта нормальная обстановка была успокаивающей. Он отвлёк свой разум от Йена. - Да, но я не хочу. Несмотря на себя, Микки рассмеялся. - Если приберёшься в своей комнате, сможешь пожить у меня пару дней. Идёт? Ев снова издал этот звук. - Ладно. Ты вернёшься домой завтра утром, да? - Да, - вздохнул Микки. - Круто, люблю тебя, папа. - Тоже люблю тебя, малыш, - ответил Микки. Затем они оба повесили трубки. И он снова остался один. Однако только на мгновение, потому что дальше раздался неистовый и громкий стук в дверь, словно случился чёртов пожар или еще что-то. Но это был не пожар. Это был Йен. А затем вся эта чёртова чушь в стиле романтической комедии. Рыжий закончил свою речь уже полностью самостоятельно, отбросив кусок бумаги. Это было самое простое и самое тяжёлое решение, которое Микки когда-либо принимал. Всё, о чём он мог думать — «я люблю этого человека». Когда Йен протянул руку, Милкович схватил его и затащил в номер, закрыв за собой дверь, скрывая их от остального мира. Оставляя наедине. Микки произнёс короткую молитву всем высшим существам, что, возможно, он делает неправильный шаг. Но он хотел этого так сильно, хотел Йена так сильно — в своей жизни, рядом с собой, любить его, разговаривать с ним, трахаться с ним, всё, он хотел всё. Он никогда так сильно не хотел этого. Галлагер просто смотрел на него своими большими глазами и, чёрт возьми, это на самом деле работало. Микки не думал, ему не нужно было больше думать, потому что Йен был прав. Это было всего лишь шесть часов, и он никогда не прекращал любить его, независимо от того, как сильно он пытался, это никогда не работало. Йен был более постоянным, чем его татуировки. Йен Галлагер был чёртовой проблемой, но хорошей проблемой, очень хорошей, блять, проблемой. Они были безумны. Отчаянны. Возбуждены. Микки мог бы признать это еще десять раз, они были чертовски возбуждены. Йен толкнул его к стене, поцеловав. Милкович перевернул их, делая то же самое с рыжим. Нащупывая и стягивая одежду, и, чёрт, это было удивительно, и до боли знакомо, но в то же время по-новому. Они уже больше не были детьми. Они выросли, выросли умеющими телами, опытными ртами и сильными руками. Ремни отлетели, джинсы оказались стянуты и, блять, это по-прежнему было так чертовски прекрасно. Йен овладел шеей брюнета снова. Какой-то неконтролируемый стон вырвался из Микки, но он даже не беспокоился об этом, ему не было стыдно. Он никогда не хотел никого так, как Йена. Это никогда не изменится. И его рот. Блять, Микки сильнее прижался губами к губам Йена, которые он любил, по которым скучал так сильно, и впился пальцами в бледные, веснушчатые плечи, когда губы мужчины скользнули вниз к шее, целуя, облизывая и покусывая. Галлагер знал, как это делать, он всегда знал. Никто не делал это так правильно, как мог Йен. Кое-как они добрались до кровати, Йен оказался сверху, прижимаясь всем своим телом к Милковичу. Мужчины касались друг друга, и Микки чувствовал себя чертовски пьяным. Кому нужен алкоголь, когда у вас есть Йен Галлагер? - Я хочу тебя, Мик, я так сильно хочу тебя трахнуть, - простонал Йен, его голос был полон страсти и желания. - Боже, Мик, могу я трахнуть тебя? Пожалуйста, позволь мне трахнуть тебя, пожалуйста, - стонал он, обернув руку вокруг Микки и себя одновременно, свободной рукой схватив Милковича за затылок. Микки мог достигнуть своей кульминации только от этих слов. Потому что Йен не умолял. Он никогда не умолял, не так. Рыжий привык заставлять умолять Микки, любил, когда Микки умолял — обычно он возбуждал Микки так, что он думал, что умрёт без Йена внутри себя. Но Йен... Йен никогда не умолял. Так что Галлагер умолял его... и это был новый любимый звук Микки. Это заставило его рот наполниться слюной. Микки, немного самодовольный от своего нового затруднительного положения, зарылся руками в волосы Йена. - У тебя есть презерватив, чтобы ты смог выебать меня? Галлагер повернул голову, кивнув. У него было три. Он взял пачку по дороге в отель. Микки рассмеялся, потому что только Йен Галлагер будет так чертовски оптимистичен, чтобы брать презервативы на всякий случай, чтобы вернуть любовь всей своей жизни после десяти лет грёбаной нелепой речью. Потом были зубы и языки, поцелуи и прикосновения, кожа к коже, дыхание к дыханию. Йен просил больше, а Микки давал ему то, что он хотел, и, Боже, блять, мой, ему еще никогда не было так хорошо. Он никогда еще не чувствовал себя так чертовски свободно. Всё тело Микки дрожало. Йен скандировал его имя, словно чёртову молитву.

***

Второй раз был медленным и сладким, и они не переставали смотреть друг на друга, никогда не переставали касаться лиц друг друга. Они плакали. Микки по-прежнему ненавидел плакать, но чуть меньше в этот раз, потому что это были не слёзы боли, это были «я никогда не смогу вернуться к своей жизни без тебя» слёзы. «Я люблю тебя» слёзы.

***

Затем мужчины лежали вместе, пока не наступило три часа утра, измотанные, свернувшись калачиком друг с другом, дыша в унисон. Йен спросил про Ева, и Микки всё ему рассказал. О том, каким умным рос ребёнок, о том, как он подрался в первый раз, когда заступился за своего лучшего друга, и во второй раз, заступившись за себя. Светлана отчитала Микки после того, как это случилось, потому что, конечно, её сын не мог научиться этому у неё. Микки рассказал Йену о том, как Ев может сменить масло в машине, как он одержим астрономией и математикой, как он запал на девушку по имени Ана, но не признавался в этом. Он рассказал ему, как его волосы потемнели, а глаза по-прежнему остались ярко-голубыми, и хотя на лицо он больше походил на Светлану, малыш в точности владел мимикой бровей Микки Милковича. Микки рассказал ему, каким коренастым малым он был, и какое у него большое сердце, больше, чем он когда-либо у кого-нибудь видел. Малыш очаровывал Микки. - Так он на тебя похож, да? - улыбнулся Йен. Микки фыркнул от смеха. - Он лучше. Потом Йен спросил о Мэнди. Мэнди жила хорошо. Она работала в офисе в гараже, где работал Микки, давая всякое дерьмо каждому, убедившись, что каждый рабочий занят. Йен скучал по Мэнди... Микки точно мог сказать. Мэнди тоже скучала по Йену. Они никогда не должны были отдаляться друг от друга.

***

Йен рассказал Микки о своей работе. Микки слушал каждый слог, наблюдая, как изменяется форма губ Йена с каждым звуком. Он слушал, как Галлагер говорил об учителях, с которыми работал — в основном, пожилыми, уставшими, с последней каплей терпения. Йен рассказал ему и об остальных Галлагерах. О решении Фионы не иметь детей, что удивило Микки, и о том, как Дебби была напугана беременностью, что заставила всю семью паниковать. Лиам только начал учиться в старшей школе и был также умён, как Лип, а может быть даже умнее. Лип чудом остепенился и завёл собственного ребёнка, хотя, только одного. Йен сказал, что хоть его брат и был тем еще ослом, он смягчился с момента рождения дочери. Её звали Лилиан Фиона Галлагер, и она, как сказал Йен, была абсолютно красива. Затем Карл, которого Микки всегда понимал больше — парень по-прежнему был еще не так осторожен, но гораздо умнее. Микки всегда знал, что если и есть что-нибудь, Карл преуспеет в своей не-совсем-правовой деятельности. Микки никогда бы не подумал и через миллион лет, что он будет так внимательно с интересом слушать о том, какого хрена сделали Галлагеры за последние десять лет.

***

В третий раз они трахались в пять утра, но ни один из них даже близко не устал. Они больше смеялись. Больше игрались, дразнились, дольше целовались. Из рта Йена вылетали непристойности, все самодовольные и грязные, точно такие, какие Микки их помнил раньше. Когда они достигли кульминации, они сделали это вместе. Оставляя царапины на спине, впиваясь зубами в плечи, и это было чертовски прекрасно.

***

А затем последовала та часть, где Микки стоял за пределами ворот безопасности аэропорта, а Йен по другую его сторону. Десять лет прошли и забрали стыд Микки. Так что Микки крепко обнял Йена, уткнувшись лицом в его плечо, и слушал шёпот Галлагера о том, как сильно он его любит, и брюнета ни разу не волновали сотни других людей, снующих мимо них. Затем Микки поцеловал Йена. Мягкий и «я позвоню тебе, когда доберусь до дома» поцелуй. Не прощальный поцелуй. Не в этот раз. Не когда-либо снова.