100

xxvii.

Скудный на события день был отмечен сильным дождем и сломанными зонтами, в противовес пыли на подоконнике и металлу оконной рамы. Такой день едва отличался от других дней недели, такой же рутинный в жизни людей. Но этот день был странным, отличающимся некоторыми случайностями. Чонин злился на непогоду, он слишком устал и слишком беспокоился, чтобы оставаться в хорошем расположении духа, особенно после того, как его зонт скрутило от ветра и оторвало, а ручка разбилась. Прямо как и он сам. Он побежал к ближайшему магазину, чтобы купить новый, вытаскивая из бумажника деньги, чтобы заплатить за проклятый зонт, и дрожа и от холода. Его волосы были мокрые, влага впитывалась под кожу, кусаясь и вгрызаясь в плоть. Даже купив зонт, он выбежал навстречу непогоде и всё равно вернулся домой полностью промокший, с карамельным макиато для Кёнсу и пончиками для себя. - Ты весь мокрый! – раздраженно воскликнул Кёнсу, спрыгивая с дивана, включая воду в ванной и настоятельно заталкивая Чонина под струи теплой воды, предварительно стянув с него мокрую одежду и торопливо схватив полотенце и белье из шкафа. - Что случилось с твоим зонтом, что тебе пришлось купить новый? – позже спросил он, вытирая мокрый ком из волос Чонина, пока младший сидел на диване, немного сгорбившись и покачиваясь в такт движениям Кёнсу. - Ветер скрутил его и сломал, и я купил новый. Кёнсу вздохнул и сел на диван, смотря, как лицо Чонина мягко скривилось в подобии улыбки. Юноша рукой коснулся места рядом с ухом Кёнсу, проводя пальцами по его коротким волосам и говоря о том, как они выросли. Это лучше, чем быть лысым, уныло подумал Кёнсу, и Чонин снова напомнил ему об этом. После того, как Чонин высох и надел чистую одежду, он сел на диване и съел свой скудный ужин, приготовленный Кёнсу, думая о том, как можно было испортить обычный рамён, но не сказав об этом ни слова. Когда Чонин поинтересовался о самочувствии Кёнсу, то тот указал на кучу обезболивающих на журнальном столике и пожал своими маленькими плечами. - Бывали деньки и получше, - отшутился Кёнсу. Как только они включили телевизор, жужжащий звук рекламы потонул в пыхтении и прерывающемся дыхании Кёнсу. Когда Чонин увидел, как Кёнсу потянулся за новой порцией своих лекарств, по его спине прошла ледяная дрожь, но он ничего не сказал на это, кроме как «принести воды?» и продолжил ужинать, когда Кёнсу помотал головой и открыл бутылку, стоящую под журнальным столиком. Даже если он уютно завернулся в свое одеяло, к концу вечера Чонин начал чувствовать легкую лихорадку и чихал то там, то здесь. Он ушел спать первым; заполз под одеяло и положил голову на холодную подушку. Он никогда раньше не думал так много о смерти. Конечно, он размышлял по этому поводу, но никогда так глубоко, не до самого пункта о смысле своей жизни. Он задавался вопросом, есть ли что-нибудь за пределами жизни, или смерть это лишь иллюзия, и мы просто перестаем существовать. Если мы лишь сгустки энергии, которую мы получили, и потом нам нужно будет вернуть её. Смерть это словно сон. Исчезать нужно так, словно нас никогда здесь и не было. Не оказывая никакого влияния, оставаясь незначительным. Но Кёнсу был его вселенной, его звездой. Тем не менее, когда он тоже ляжет в землю, Кёнсу перестанет существовать и забудется навсегда. Как грустно. Кёнсу лег в кровать, когда закончилось ТВ-шоу, которое он постоянно смотрел, едва укрывая себя одеялом. Чонин помог ему, подтыкая одеяло, и Кёнсу хмыкнул что-то вроде «спасибо», выключая лампу на прикроватном столике и убаюкивая себя звуком дыхания Чонина. Такой незначительный. Такой маленький, такой хрупкий. Они были так молоды, слишком молоды для того, чтобы испытывать такие трудности, чтобы проходить через такую боль. Маленькие, маленькие добрые юноши, которые тратят свою молодость на печаль и страдания, рвут свою плоть ногтями, вгоняя их глубже под кожу, пускают кровь, которая хлещет, как слёзы из их глаз, что впитываются в подушку Чонина. Утром, когда солнце поглотило ночь, и великолепие рассвета окрасило горизонт, Чонин вылез из постели с затекшими конечностями. Он позвал Кёнсу, чтобы разбудить его, но насторожился, когда из теплого комка одеяла он не услышал ответа. Он повернулся и начал расталкивать Кёнсу, который через некоторое время начал что-то неразборчиво ворчать. - Эй, проснись… - скулил Чонин, потянув за плечо Кёнсу, у которого хватило наглости и силы перевернуться на живот и продолжить спать. - Я не… очень хорошо себя чувствую… - слабо продышал Кёнсу в подушку, его кожа была бледная, словно у призрака. Чонин нахмурился, спрыгнув с кровати, обойдя её, и встал на колени рядом с Кёнсу, внимательно разглядывая его лицо. Когда он спросил, что случилось, Кёнсу вздохнул и слегка повернул голову в сторону, разлепляя глаза и слабо улыбаясь. Чонин прижал ладонь к щеке и лбу Кёнсу, чтобы обнаружить неприятное тепло. - Ты горишь, - сказал он с причудливым беспокойством и тревогой в голосе, прижимая ладонь еще раз, чтобы удостовериться в своей правоте. - Я боюсь, - прошептал Кёнсу. - Чего? – почти рассеянно спросил Чонин, поднимаясь с колен, и беспокойство разлилось в его груди, сжимая сердце и душу. Он должен был найти что-нибудь в гостиной, чтобы сбить температуру Кёнсу, прежде чем отвезти его в больницу. - Чонин… - покорно позвал Кёнсу, прежде чем юноша вышел за пределы их душной спальни. – Я так боюсь… - выдохнул он, и его глаза наполнились слезами, когда он попытался медленно сесть в кровати. Он чувствовал, как горит его кожа; он чувствовал слабость, но ничто не волновало его больше того, что должно было случиться, и он не знал, когда. Чонин повернул голову и развернулся на пятках, мигом оказываясь рядом с Кёнсу, сжимая руками его лицо и вытирая слёзы своим рукавом. - Эй, эй, эй, я прямо сейчас отвезу тебя в больницу, не волнуйся, - он пытался успокоить больше себя, чем Кёнсу, испуганный его слезами, которые катились по щекам юноши. Прежде чем Кёнсу смог ответить, не говоря уже о возражениях, Чонин помог ему подняться на ноги, одеться и, взяв телефон и ключи от машины, выйти из квартиры и спуститься вниз по лестнице. Казалось, что дорога до больницы была чуть длиннее, чем когда-либо, давая Кёнсу время, чтобы оценить свой жизненный выбор. Он грустил из-за отсутствия более выгодных для него условий. Разочарованный в себе, да, но еще грустнее, чем когда-либо. Ему было бы не так больно оставлять мир, если бы всё это время он жил в одиночестве, прощаясь лишь с Бэкхеном и другими, а не с дрожащим Чонином, который едва находит в себе силы пристегнуть ремень безопасности. И даже если он знал, что произносимые им слова должны успокаивать, этим всё равно не поможешь. Эти слова были словно мантра, произносимая на автомате, как рефлекс болезненных эмоций. Смерть, смерть… какая страшная мысль. Неизбежная, но невероятно страшная в своей эксцентричности, абстрактности, слишком манящий страх, который душил, схватив пальцами за шею и крепко сжав до синяков на коже. Кёнсу пришел к удручающему выводу, что он – ничего особенное, ничего ценное, просто частичка в однородной массе. Он ничем не выделялся, не сделал ничего значительного в истории. Он был попутным ветром, едва ощутимым, едва существующим. И ему страшно было вот так уходить, даже если до этого он едва жил. Ибо он был один, одинокий, пока не произошла кое-какая случайность. И он был так удовлетворен этим, что позволил себе грешить, и сейчас, за исключением непреодолимой тоски, он чувствовал угрызения совести, смотря на взбудораженного Чонина. - Я в порядке, - прошептал он несколько раз на пути к больнице, полагая, что это ослабит хватку Чонина на руле, хотя это было не так. Наибольшим раскаянием Кёнсу было то, что он был таким обычным, и ему не удалось дожить до самого конца. Он просто станет еще одним среди мертвецов, над телом которого установят надгробие. Врачи приняли его достаточно быстро и тут же позвонили его брату. Они заверили его, что с Кёнсу всё в порядке, но им необходимо было убедиться в том, что один из членов семьи будет готов приехать, если что-то случится. - Видишь? – спросил Чонин с крохотной обнадеживающей улыбкой. – Ты в порядке, врачи собьют тебе температуру, а затем мы сможем вернуться домой. Он знал, что Чонин просто пытался успокоить себя. - Тебе стоит уйти до того, как доктор поймает тебя, - беззаботно отшутился Кёнсу, ложась на больничную койку. – Ты не должен быть здесь. Чонин заметно приуныл, его губы сжались, и он вздохнул. «Хочешь, я принесу тебе чего-нибудь?» В ответ Кёнсу покачал головой и улыбнулся, указывая на ждущую позади Чонина медсестру, и тот отошел в сторону, перед выходом махая ему рукой. Медсестра начала ходить по палате, автоматическая дверь закрылась, и Чонину пришлось выйти в коридор, как его поглотила атмосфера больницы. Он видел людей на больничных койках, у некоторых были несильные повреждения, некоторым было очень больно. Его внимание привлек ребенок, тело которого было полностью обернуто бинтами. Его мать была рядом и пыталась накормить его чем-то, чего Чонин не хотел знать, плечи ребенка затряслись от смеха, когда мать начала бранить его за случившуюся велосипедную аварию. Чонин занял место в зале ожидания рядом с входом, чтобы поймать медсестру, направляющуюся к Кёнсу, которая сказала ему еще немного подождать. Он остановил её еще раз, но она отругала его за непоколебимую настойчивость, а затем вздохнула и смягчилась, сказав, что с Кёнсу всё хорошо, но сейчас его могут посетить только члены семьи. Разъяренный этим нелепым заявлением, Чонин попытался проникнуть внутрь, только чтобы увидеть дверь, открыть которую могло лишь удостоверение личности персонала больницы. В конце концов, он в ожидании сел на стул и нетерпеливо застучал ногой по полу, глядя на проходящих мимо врачей и медсестер. Через некоторое время он начал нервничать, затем встал со стула и снова попросил увидеться с Кёнсу. После того, как его отчитали за поведение в больнице, медсестра впустила Чонина внутрь. Кёнсу лежал на подушках, поддерживающих его спину, и крепко спал, ослабевший, но всё еще в порядке. - С ним всё хорошо? – спросил Чонин у медсестры, когда двери за ними закрылись. - Боюсь, что это конфиденциально, - ответила медсестра, поправляя Кёнсу одеяло. – Вы должны дождаться одного из опекунов пациента. Вы не имеете права знать. - Я понимаю это, но, пожалуйста… - начал Чонин, пытаясь привлечь внимание медсестры. – В последний раз, когда он простудился, он с трудом выздоровел. Просто скажите мне… будет ли он… Медсестра неловко кашлянула, будто прочищая горло, и мягко покачала головой, смотря на Чонина взглядом, полным жалости. «Никто не знает. Его жизненные показатели стабильны, но в целом слабы. Мы лишь можем ждать и наблюдать. Чонин от всего сердца поблагодарил медсестру и удивился, когда она пододвинула стул, чтобы он мог сесть рядом с постелью Кёнсу. Она попросила его быть быстрым в своих чувствах, потому что ему не просто нельзя находиться рядом с пациентом, а быть в палате вообще. Через несколько минут она провела его в коридор, говоря, чтобы он либо вернулся домой, либо остался в зале ожидания, потому что врачи сообщат брату Кёнсу о его состоянии, так что потом Чонин сможет задать ему вопросы, на которые хотел знать ответ. Брат Кёнсу приехал где-то после пяти вечера, сразу после работы, совсем не обращая внимания на Чонина. Он выглядел изможденным; галстук свободно висел на шее, первые кнопки рубашки были расстегнуты, волосы спутаны. Они с Чонином не встречались раньше, но он легко выявил схожие черты во внешности двух братьев, делая вывод, что это действительно брат Кёнсу, особенно после того, как тот в мгновение ока скрылся за металлической дверью палаты брата. То, что случилось внутри, останется загадкой для Чонина; брат вышел спустя полчаса, спокойный, но слегка бледный. Чонин подумал, что это должно быть из-за освещения флуоресцентных ламп больницы. Он подошел к молодому человеку и представился близким другом Кёнсу, который привез его в больницу, оставляя в секрете истинную природу их отношений. Брат Кёнсу натянуто засмеялся и пожал ему руку, кивая в ответ. Когда Чонин с надеждой во взгляде поинтересовался насчет Кёнсу, брат пожал плечами и, громко выдохнув, ответил: «Мы можем только ждать». По просьбе Чонина брат Кёнсу дал ему свой номер телефона, обещая предупредить Чонина, если за время его отсутствия с Кёнсу что-нибудь случится. Несмотря на то, что Чонин хотел бы остаться рядом с Кёнсу навсегда, ему стоило побеспокоиться о таких вещах, как прогулы на работе. Где-то около девяти вечера по просьбе Кёнсу к нему пришел Чонин, встреченный истощенный юношей, отдыхающим на больничной койке; в его руках был телефон, и пальцами он касался экрана. Чонин вяло улыбнулся, подходя ближе. Он склонился, опустив плечи, отчего выглядел деформированным, словно сломанным. - Как ты себя чувствуешь? – тихо спросил он, глядя в тусклую темноту глаз Кёнсу. Это было пугающе, потому что болезнь затмила даже самые неяркие звёзды в его глазах, превратив его зрачки в обычные чёрные окружности. - Бывало и лучше, - почти засмеялся Кёнсу. – Скоро меня переведут в нормальную больничную палату. Полагаю, тебе не сказали об этом? Чонин покачал головой и сказал, что всё, что он узнал, ему рассказал его брат, которому вскоре пришлось уйти из-за возникших дел; он собирался вернуться через час или около того, оставив Чонина бродить одного по зданию больницы. - Мне мало что сказали, - выдохнул Кёнсу, разрезая возникшую тишину в комнате. – Мне кажется, что врачи что-то скрывают от меня. - Не будь таким, - внезапно сказал Чонин, слегка ударяя Кёнсу по руке. – Они врачи, они спасут тебя… Не будь таким пессимистом. - Можно ли спасти умирающего? – спросил Кёнсу, растягивая губы в подобие улыбки, прежде чем положить руки на свой ноутбук и кладя рядом телефон. Свет комнаты играл с чертами уже иссохшего лица Кёнсу, накладывая на него тень. Звуковой сигнал аппарата в палате делал атмосферу мрачной, и, независимо от того, какую бы шутку не выдал Чонин, Кёнсу даже не реагировал. - Тебе больно? – через некоторое время тихо спросил Чонин, приближаясь к Кёнсу, на что последний склонил голову и отвел взгляд в сторону. - Нет, мне вкололи достаточно обезболивающего. Я в порядке. Чонин вздохнул; он был рад услышать такую несколько освежающую новость, потому что в разгар такой суматохи это было облегчением, что Кёнсу не чувствует боль, опустошающую его тело. По крайней мере, не физическую. Между раздражающими звуковыми сигналами аппарата, Чонин слабо помнил ровное биение сердца Кёнсу, то, как оно трепетало, когда он приложил ладонь к его груди, как лицо Кёнсу зарумянилось, а губы стали тоньше. Глядя на безжизненную фигуру человека, которого он любит, Чонин представлял улыбающееся лицо Кёнсу, как его глаза превращались в полумесяцы, а рот приоткрывался. И пусть это уже не так, у него были эти мягкие и теплые воспоминания. - Ты веришь в любовь с первого взгляда? – спросил Чонин, наивно улыбаясь непонимающему взгляду Кёнсу. Тот тихо фыркнул и покачал головой. «Нет, но я верю в любовь». - Вполне честно, - хмыкнул Чонин, облокачиваясь на стул и даря Кёнсу едва уловимую усмешку, которая тут же сменилась печальной улыбкой. - Я… - начал Кёнсу, его пальцы дрожали, слова ломались, а мир рушился. – Я так боюсь, - он выдохнул, избегая взгляда Чонина, ибо он был уверен, что это еще больнее, видеть, как последний нетронутый кусочек его жизни рассыпается пылью. – Я просто… боюсь. Ты знаешь, я всю свою жизнь ни во что не верил. Ни в Рай или в Ад, ни в Бога или Сатану, мне не позволял мой рациональный ум. Религия для меня была лишь фикцией, что-то, что дает людям надежду, что-то неосязаемое. Но я никогда никого не судил, независимо от их веры, потому что чем больше я чувствовал себя одиноким и печальным, эта часть меня начинала верить, думать, что рай есть, где-то выше всего этого… но я так и не смог. Даже сейчас, я всё еще не могу заставить себя верить, независимо от того, как сильно я стараюсь. Я боюсь того, есть или нет что-нибудь там наверху, или я просто засну и уже никогда не проснусь. Ты помнишь, как я сказал, что я сам покончу с этим, прежде чем моя болезнь не вцепится в меня мертвой хваткой? Рак оказался быстрее и не предоставил мне такую возможность, так что теперь я застрял здесь среди вони стерильных больничных аппаратов и под светом люминесцентных ламп. Чонин закусил губу и без слов, словно манекен, придвинулся ближе и прижался лбом к коленям Кёнсу; его взгляд был мутным и безжизненным. Кёнсу, хрипя, спросил у юноши, что он делает, смотря, как его темно-коричневые глаза с пустым взглядом наполняются слезами. - Я не жалею о том, что встретил тебя, - через некоторое время прошептал Чонин, сверля взглядом белую больничную рубашку Кёнсу. – Пусть это и больно. Но ты окружил меня комфортом и любовью, когда я был одинок, ты знал, как нажать на мои тайные пружины. Ты лелеял меня, когда я был груб, и позволил мне научить тебя, как любить и быть любимым. Ты заполнил пустоту в моем сердце, давая мне силы, когда рядом не было никого, кто мог бы мне помочь, - он слабой рукой погладил призрачно-бледную щёку Кёнсу и склонил голову, чтобы его слёзы могли беззвучно капать на его кожу и пальцы, орошая руки обоих. - Знаешь, от чего больнее больше всего? – заговорил Кёнсу, пробуя отвратительный вкус своих слёз, которые катились по его губам, которые он разомкнул и произнес полные горечи слова. – Это то, что мы всего лишь мелкие частички, мы ничто. Все мы главные герои в своих собственных фильмах, но массовка – в чужих. Пока мы заполняем кадры собственных фильмов, мы едва появляемся в чьих-то чужих, и ровно столько, сколько мы важны для самих себя, мы не имеем никакого значения для кого-то еще. И когда те, для кого мы хоть что-то значим, исчезают, забываются, мы тоже перестаем существовать, полностью. И мы становимся всего лишь именами, выгравированными на могильных плитах, никем не запомненные, ни для кого не известные, - Кёнсу заглушил свои рыдания, закусив губу, и лишь трясущееся плечи и всхлипы выдавали его. Чонин зарылся лицом в одеяло Кёнсу, оставляя на нём следы своих слёз, а затем поднялся, сел на стул и закрыл руками лицо; он рыдал и кривил рот, издавая горькие всхлипы. Успокоившись, Чонин попрощался с Кёнсу, с поцелуем оставляя на его губах вкус печали, и улыбнулся, словно в последний раз. Кёнсу посмотрел на него взглядом, полным тепла и радости, и засмеялся, увидев, что к Чонину вновь вернулась улыбка. - Приходи ко мне завтра, - проворчал Кёнсу, нахмурившись, на что Чонин, опершийся на дверной косяк, усмехнулся. - Конечно. Позже той же ночью, проведя в кафе почти час и объясняя менеджеру, что произошло, и почему он не мог покинуть больницу, пока не убедился в том, что его друг в порядке, Чонин рухнул на свою кровать, пружины которой заныли под его весом. Он специально не рассказал о брате Кёнсу, чтобы показать значимость своего присутствия в больнице, иначе ему бы не удалось убедить менеджера сохранить ему работу. Развалившись на кровати, он бессмысленно смотрел в потолок, решая, что это слишком скучно для него. Он сел и разлохматил руками волосы, ощущая на себе всю тяжесть этого дня. Чонин посмотрел на скомканную в углу комнаты пачку сигарет, вспоминая, как долго она лежит там, потому что после непрерывного нытья Кёнсу, Чонин не курил уже довольно долгое время. Он взял пачку и зажигалку со стола, выходя из квартиры и спускаясь на балкон подъезда этажом ниже. Там не было никого, кроме бездомного кота, которого подкармливал его сосед. Животное испуганным взглядом посмотрело на Чонина и прижало уши. - Всё в порядке, котёнок, кушай, - сказал Чонин, чтобы успокоить животное, и ленивой походкой направился к противоположному концу балкона. Осознание того, насколько он мал и ничтожен, удручало, и это становилось более ясным при взгляде на звезды; чем тише в его комнате, тем более он одинок. Потому что когда он один, никто не занимает его мысли, он размышляет над своим собственным жизненным выбором и существованием, и чем больше он размышляет, тем труднее становится дышать, чтобы не сойти с ума. Некоторые вещи просто нельзя понять. В конце концов, Чонин заснул на рассвете, приканчивая сигарету за сигаретой, пока первые лучи солнца не окрасили темно-фиолетовый холст неба. Он написал Кёнсу сообщение, когда его мысли стали более ясными, а зрение менее размытым из-за слёз, когда он в очередной раз почувствовал, как тревога сжимает тисками грудь, пока он ожидал его ответа. «Ты разбудил меня, придурок», - спустя семь минут пришло сообщение, которое развеселило Чонина и заставило его немедленно писать ему ответ. Остальная часть дня, несмотря на то, что Чонин хотел бы переписываться с Кёнсу, прошла в тишине. Кёнсу сказал, что он очень устал, и если Чонин продолжит забрасывать его смс-ками, он выключит телефон. Чонин послушался, но каждый раз посматривал на экран телефона, с нетерпением ожидая сообщений от Кёнсу. Он целый день ходил, словно в трансе, делая неправильные заказы, слушая клиентов вполуха, особенно удивляя постоянных посетителей. Расправившись с очередным прикрытием Юны, остаток рабочего дня Чонин провел за протиранием столов, после чего он снял фартук и позвонил Кёнсу. - Что такое? – на другом конце раздалось холодное ворчание; очевидно, он был не особо доволен тем, что Чонин ему докучает. - И тебе привет, - фыркнул Чонин, складывая фартук в шкафчик. – Я собираюсь навестить тебя, что-нибудь нужно? В момент наступившей тишины, Чонин почувствовал, как его внутренности скрутило. - Принеси мне тот отвратительный макиато. Я соскучился по нему. Чонин снова фыркнул, мысленно делая пометку, и произнес: - Хорошо, я люблю тебя, до встречи. И ему было не известно то, что на другом конце линии Кёнсу устало улыбнулся. С горячим макиато в руках, Чонин отнес ключи менеджеру и покинул кафе спустя двадцать минут после телефонного разговора с Кёнсу. Гул машин на улице хоть и был неприятен, но был более успокаивающим, чем тишина больничных палат и сигналы аппаратов. Пока он ожидал прибытие автобуса на остановке, он заметил высокую женщину. Она была широка в плечах, казалось, даже шире, чем он. Черты её лица были острыми, на губах была ярко-красная помада, но её взгляд был теплым и успокаивающим. Она тоже ждала. Тут она улыбнулась, обнажая жемчужный ряд зубов, как к ней подошел мужчина, и она зарумянилась, тепло его приветствуя. Она была красивой. Когда приехал автобус, он вошел в его двери, не оглядываясь на остановку и красивую женщину, и прислонился к окну; стаканчик с кофе в руках обжигал, а печаль наполняла его изнутри. Поездка прошла спокойно, за исключением одного юноши, который слишком громко говорил по телефону, но, к счастью Чонина и остальных пассажиров, быстро положил трубку. Чонин вышел на остановке, которая была в двух минутах ходьбы от больницы, его мысли были в полном беспорядке, а ноги заплетались. Мы умираем с того самого момента, как делаем свой первых вздох. В кармане зазвонил телефон, но он не обращал на него никакого внимания, пока жужжание не начало надоедать; он быстро вытащил аппарат и, не глядя на абонента, взял трубку. - Алло? – спросил он. Его взгляд упал на массивное здание больницы через дорогу, высокое и угрожающее, в противопоставление своей исцеляющей натуре. - Ким Чонин? – спросил голос, который он не сразу узнал. - Да? - Это брат Кёнсу. Мы обменивались номерами в случае, если с Кёнсу что-нибудь случится. - Я помню, - сказал Чонин с долей беспокойства. – Что такое? С ним что-то произошло? - Пять минут назад его отвезли в реанимацию. У него немного поднялась температура, но врачи сказали, что сейчас это критично. Я думал, что ты должен был знать это, учитывая, сколько времени ты провел в больнице. Дыхание Чонина участилось, а его хрупкое сердце начало неистово биться в груди, он громко выдохнул и начал перебегать дорогу. - Я уже иду, - ответил он и сбросил вызов, слишком отвлеченный, чтобы заметить, как зеленый свет светофора сменился красным, и поток машин пришел в движение. И даже, несмотря на то, что встречный грузовик успел затормозить, Чонин был слишком быстр, он слишком спешил, чтобы избежать неизбежное. И в этот короткий миг громкий шум улицы полностью перестал существовать, и всё, что видел Чонин, был ослепляющий его яркий свет. Вместо того чтобы бежать, он прикрыл глаза, наблюдая, как прямо перед ним разворачивается собственная гибель. Визг людей вокруг заглушил его мысли, и он смутно осознал, что лежит на боку, а по его лицу течет что-то теплое. Он изо всех сил попытался подняться, но его конечности были слишком слабы. Его окутало тепло, и он инстинктивно подумал о Кёнсу, задаваясь вопросом, не он ли это обнимает его. Он слабо выдохнул, и вместе с этим телефон выскользнул из его пальцев. 18:46;07 - …Су. ---- Громкие крики горьким эхом разнеслись по всей больнице, встревожив всех пациентов и персонал. Медсестры в спешке понеслись к изолированной палате в конце западного крыла, куда Кёнсу был переведен после того, как ему сбили высокую температуру, только чтобы увидеть, как их пациент сжимает свою больничную рубашку и отчаянно рыдает. -- 18:46;23 От Чонина: Я люблю тебя -- Снова и снова мы бежим. На автобус, который приехал на минуту раньше; на зеленый цвет светофора, который слишком рано погас; ради одного единственного шанса, чтобы достичь своей мечты; ради прошлого. Всё сформировано и смоделировано, как диктует общество, и те, кто не вписываются в эту модель, просто отсеиваются, в одиночестве садятся на заднюю скамью и замолкают навсегда. Тем не менее, у самых тихих людей самые громкие мысли. Рёв океан был громок, как и вой ветра, но не громче, чем стук сердца в его груди. Это было приглашение сделать лишь шаг в бурлящую воду, позволить штанам насквозь промокнуть. А потом коленям, бёдрам, груди, ему. Все мы металлические машины с хрупкими костями и плотью, покрытые кожей, чтобы защитить свои самые сокровенные мысли, дабы их не увидели, не узнали, не осудили. Они вырисовываются где-то в тёмных закоулках и трещинках наших тел, видимые лишь теми, кто рискнул зайти достаточно далеко, чтобы найти их. И даже если кто-то пытался найти их, нежно касаясь пальцами кожи, слегка подразнивая, словно это касается бабочка, мы бы всё ещё уклонялись, боясь оказаться перед кем-то обнажённым, сбросить свою кожу, остаться голым и позволить всем секретам просочиться наружу. Когда замки сорваны, нити отрезаны и поводья упущены, секреты сыплются, словно дикий вихрь, успокоенные лишь нежным поцелуем в уголок губ, холодными ладонями, что сжимают лицо, и молчаливым взглядом, неясным, но почему-то успокаивающим. Ты не думаешь, что любовь ужасна? Отдать всего себя другому? Ваши причуды и хитрости, привычки и манеры, всё раскрывается так быстро, словно карта мира со спрятанным сокровищем – вашей душой. Кофе, который вы пьёте по утрам, - черный, с одной чайной ложкой сахара. Ваш любимый телесериал – романтическая комедия. Грязные носки, которые вы всегда оставляете у кровати; идеально сложенный гардероб; бумаги, которые захламляют стол; и безукоризненно расставленные книги на книжных полках. Парадокс за парадоксом, вы раскрыты, обнажены, наги и ждёте. Ждёте, пока другой прикоснётся к вам, обнимет, согреет, когда солнце еще не вышло. Ждёте чужой рукав, чтобы утереть слёзы, и поцелуй на ночь. И когда вы лежите в темноте ночи, проснувшись под одеялом, чувствуете сердцебиение друг друга, то вы наконец-то ощущаете себя целым. Те, кто ищут любовь, неосознанно ищут потерянные частички себя, недостающие части пазла, которые завершают картинку. «Я хочу, чтобы ты помнил меня таким, какой я сейчас. Будешь ли ты помнить о моём существовании, о том, как я вот так стоял рядом с тобой?» Один день – 24 часа, 1440 минут, 86400 секунд, и всё же, они любили в йоктосекундах. Будущее было близко, прошлое уходило прочь. Мечты рушились, шансы исчезали, сожаления накапливались. Они росли слишком быстро, скелеты вытягивались, мышцы слабели, и они становились сгорбившимися, искривленными индивидами общества. Рёв океан был громок, как и вой ветра, но не громче, чем стук сердца в его груди. - Возьми меня за руку. - Но ведь холодно. - Тогда обними меня. Он был всего лишь мальчиком. Таким молодым. Они были так молоды. И всё же, он пришел и лег; белые ромашки проросли меж его ребер, красота в отвращении увенчала его голову; он закрыл глаза и мечтал о Чонине. И никогда не прекращал. Поездка на поезде была медленной, болезненно тихой и устрашающе полной одиночества. Он шаркал стоптанными конверсами, а наполовину скуренная сигарета, брошенная им, скорее всего, не попала в мусорную корзину. Пейзаж обрушился на него размытыми красками и смазанными движениями, с вкраплениями света и темноты на плотном холсте природы. Кёнсу задавался вопросом, как часто он думал о себе, как о том, кто лишь согревал постель своим теплом, составлял компанию под одеялом; и, схватившись у груди за ремешок сумки, понял, что был большим, чем просто это. Томительные прикосновения, всё еще теплые от солнца и температуры в комнате, ярко горели в его памяти; ощущения чужих пальцев на его ребрах, трогающих с нажимом, ища путь к его сердцу. Чонин был опасен, но больше для себя, чем для кого-либо другого. Поезд был вектором с одним направлением, запах моря был таким своеобразным; Кёнсу знал, что уже достиг своего пункта назначения, даже не видя его; они должны были приехать туда вместе с целью посетить каждый пляж в Корее. Он шел по песку, а затем остановился; ветер запутывал его волосы и играл с шелковыми прядями. Замерев, он стоял, создавая контраст с шипящими, плачущими волнами. Сделав вдох, запах моря обжег его легкие. Он чувствовал себя так же, когда вдохнул удушливый дым сигарет, всё еще витавший в помещении; его тело заполняло оставшееся пространство на простынях, согревая их своим теплом. Они были так молоды. Было мучительно смотреть на плачущий и шипящий океан, такой большой, непреодолимый; он сделал осторожный шаг, приближаясь. Волны лизали его ботинки и отступали, накатывая снова и замачивая низ его брюк. Небо было с прожилками темных облаков, похожих на шлейф пыли; он стоял на мелководье, сжимая в руках хрупкий фарфор и борясь с подступающими слезами. На краю горизонта он увидел, как с неба стремительно падают капли дождя прямо в глубину океана, напоминающие бурю внутри него самого. Один он выжил, но еще не вспомнил, как именно. Песчаная буря следовала за его тенью, нарастающая, вздымающаяся, словно яростный вихрь. Он бежал и бежал и бежал от него, но он всё приближался, темный, зловещий, наступая на пятки. Песок засыпал ему глаза, и он задохнулся, почти становясь его жертвой, прежде чем голос, такой знакомый, теплый, близкий голос не воодушевил его бежать дальше. Он должен был. Зажмурив глаза и закрыв уши, он вошел в саму бурю. В её середине было устрашающе тихо, несмотря на какофонию звуков вокруг; и там стоял Чонин. Просто стоял и улыбался. Но это был не Чонин. Просто не мог быть. Он должен был двигаться дальше. Сердце, пустое, пронзенное осколками воспоминаний, сжималось от боли; но он нашел в себе силы двинуться вперед, сквозь бурю. Горизонт перед ним был чист, и он всё еще стоял в воде, пока из глаз катились слёзы. Воспоминания и мысли стареют, как и люди. Но есть и такие, которым это нипочем. И так прах его возлюбленного развеялся по морю. -- До Кёнсу скончался во сне через 13 дней после выписки из больницы по собственному желанию в качестве амбулаторного пациента, отказываясь от всех больниц или лечения на дому. Несмотря на то, что он хотел быть кремированным, и чтобы его прах развеяли по морю, его похоронили под небольшим деревом дуба. --

«100. Влюбиться».