100

xvi.

Губы Чонина всегда были теплыми. То ли от его улыбки или от поцелуев, они всегда были мягкими и нежными на щеке Кёнсу. И это было больно. Больно было даже представить их, искривленных грустью, когда по мягким, детским щечкам Кёнсу катились слёзы. Часы тикали, линии становились тоньше. - Я думаю, что нам нужно прекратить это, - прошептал Кёнсу в ухо Чонину, как юноша обнял его за талию, утягивая на кровать. Остальное, что он хотел сказать, растворилось где-то между стонами Чонина и скрипом кровати, где-то между его отброшенной в сторону одеждой и его раскрытой душой. Ему было некомфортно от того, что Чонин никогда не торопился, всегда медленно, нежно, любя его каждым поцелуем. Как будто он действительно это и подразумевал. - Почему? – прервался Чонин, рассматривая лицо Кёнсу, а губы снова прошептали вопрос. Кёнсу смотрел на него сверху, наблюдая, как Чонин заправил прядь волос за ухо, молча требуя ответ. Узкие плечи Кёнсу тяжело опустились, черви и грязь заполнили его легкие; он собрался было ответить, но продолжил молчать. Так было легче. Лицо Чонина было обеспокоенным, юноша обхватил руками, которые как всегда пахли краской, щёки Кёнсу и нежно забормотал. - Что с тобой не так? – спросил он, но это не прозвучало оскорбительно. Более того, вопрос содержал в себе беспокойство насчет того, что что-то не так с Кёнсу, но что именно, Чонин не мог понять. И это раздражало его, царапая кожу и разрывая плоть. - Чонин… - начал Кёнсу, сползая чуть ниже. – Забудь меня. Ради своего же блага. Чонин нахмурил брови и с озадаченным выражением посмотрел на Кёнсу. «Что ты такое говоришь?» - Просто хватит. Ты будешь счастливее, если позволишь мне уйти и забудешь обо всем, пока это не зашло слишком далеко. Я не хочу причинять тебе боль, - тихо говорил Кёнсу, пока раскаяние жгло язык. – Потому что ты не будешь счастлив с умирающим. ------ Чашка чая в его ладонях была тёплой, согревая кончики его пальцев и обжигая язык. - С самого начала, - заговорил Чонин; сквозь его уста просачивалась боль, а взгляд был холодным от отчаяния. – Я хочу услышать всё. Всё. Кёнсу вздохнул и слабо улыбнулся. «Знаешь, почему я сказал тебе? О том, что умираю?» Чонин закрыл глаза и покачал головой. - Потому что я надеялся, что ты вышвырнешь меня из квартиры, чтобы больше никогда не видеть моё лицо. Я надеялся, что это причинило бы тебе достаточно боли, чтобы ты решил бросить меня. Но это твой грех – позволить мне остаться, - когда Чонин ответил ему тишиной, Кёнсу продолжил. – У меня острый лимфобластный лейкоз, ну, или, по крайней мере, был. Я не знаю, какая мутация у меня сейчас. Почти год назад у меня была трансплантация костного мозга от моего брата, и, казалось бы, всё было хорошо, пока в один прекрасный день… Бэкхен принес меня, кричащего, в больницу лишь для того, чтобы обнаружить, что спустя несколько часов рак распространился по позвоночнику и добрался до головного мозга. Я пытаюсь, чтобы всё было менее болезненно для меня и окружающих, так как проигрывать больно, и потом это буду уже не я, позволяющий гнить своей боли. Я не хочу лежать на смертном одре сожалений, раскаиваясь о том, что заставил страдать и других людей, - Кёнсу поднял глаза на Чонина, и его голос сошел на заикающийся шепот. – Ким Чонин, ты доволен ответом? Лицо Чонина побледнело, и под светом луны в темноте его квартиры Кёнсу мог видеть, какое оно грустное. - Не совсем, - кашлянул он, проводя рукой по лицу. – Это просто… пиздец. Я не знаю, что сказать. - Ты ничего не должен, - пробормотал Кёнсу, попивая чай. – Ничего, что ты скажешь или сделаешь, не утешит меня. Чонин посмотрел на него с грустью в глазах, бормоча что-то бессвязное, прежде чем откашляться и заговорить. - Позволь мне остаться, - попросил Чонин. – С тобой, до самого конца. Пожалуйста, не отталкивай меня. Я не хочу быть брошенным. - Ты будешь, - сказал Кёнсу, барабаня пальцами по чашке. – В конце концов. - Но не сейчас, пожалуйста, - простонал Чонин, запуская пальцы в волосы. – Ты правда чертовски мне нравишься, ладно? В тебе есть что-то, что… ах, к черту это дерьмо. Ты мне очень нравишься. То, что ты шепчешь мне под одеялом, твои невесомые, словно бабочки, поцелуи, которые ты оставляешь на моем плече, ты, ты, ты. И я не брошу тебя и дам тебе сбежать. Позволь мне научить тебя любить. Ты сказал, что не хочешь лежать на смертном одре сожалений, но именно это ты и делаешь сейчас. Накапливаешь сожаления, одно за другим. Кёнсу молчал, его губы дрожали, а взгляд был полон боли. - Я боюсь, Чонин. Боюсь, что слишком сильно влюблюсь в тебя, буду заботиться о тебе, обожать, и потом действительно буду жалеть о том, что не встретил тебя раньше, не целовал тебя больше, не обнимал крепче, не любил тебя глубже. И, тем не менее, я не хочу тебя отпускать. Чонин поцеловал его в губы, просто мягко прижавшись к ним и бормоча успокаивающие слова – утешительный жест, которые он будет делать еще много-много раз. И сожаления накапливались, слишком много. Противные и зловонные, заставляющие сердце Кёнсу гнить. Но сколько бы их ни было, Кёнсу ничего не чувствовал, потому что его разум был заполнен улыбкой Чонина, его живым смехом, теплыми объятиями и нежными поцелуями. Он дышал запахом Чонина, словно воздухом, вдыхал запах его шампуня на подушках, наслаждаясь теплом одеяла, когда юноша вылезал из кровати. Он жаждал его тело, как умирающий – воды, желал его губы, словно наркотик, и был опьянен чем-то более сильным, чем это, – любовью. Сильной, порочной, неуловимой любовью! Она обнажала его, раскрывала грудь и проникала глубоко в его плоть, убаюканная его бьющимся сердцем. И он тонул в этом с улыбкой на губах. Тонул. В любви. Поиск списка из 100 желаний Кёнсу, который он написал, не занял у Чонина много времени. Он не прокомментировал его, не упомянул ни об одном пункте и даже не сказал, что видел его. Тем не менее, иногда в поздние часы после полуночи он прижимал к себе маленький блокнот, украденный из сумки Кёнсу, и внимательно читал список, чуть ли не выучивая его наизусть. В нем были написаны глупые и капризные вещи. Детские идеи, глупые мысли, ничего, что содержало бы глубокого смысла. Но это было написано Кёнсу, и Чонин вкушал, наслаждался каждым словом, которое он читал вслух, улыбаясь самому себе. Искусно, как змей, он читал его блокнот, стараясь не выдать то, что он видел список. Он повез Кёнсу купаться нагишом. Автомобиль Чонина был старым и весь пропах бензином, красная краска потускнела от грязи, на заднем сидении были раскиданы разные вещи, которые имели для Чонина значение. Старая плюшевая игрушка, которая должна была висеть на окне, детская игрушка в виде деревянной лодочки, обувь и некоторая одежда. Простые, но имеющие значение вещи. Несмотря на то, что было начало лета, в пять утра дул холодный ветер; Кёнсу дважды чихнул прежде чем заговорить. Чонин предположил, что они разденутся, но Кёнсу отрицательно покачал головой. Песок под босыми ногами был теплым, если зарыться в него глубже. Чонин смеялся, глядя на Кёнсу с неверием в глазах. В конце концов, они разделись догола и спрятали в плачущем море свою дрожь. - Возьми меня за руку, - предложил Чонин, нежно улыбаясь. - Но ведь холодно, - ответил Кёнсу, обнимая себя за плечи. - Тогда обними меня. Кёнсу мелко задышал, мягко выдыхая ртом. Он ничего не сказал, лишь подошел ближе и обнял руками широкий торс Чонина, прижимаясь виском к его груди, чтобы услышать биение его сердца. Море было плачущей, шипящей, странной идеей; оно приглушенно ругалось, когда юноши вошли в воду, прыгая на месте, смеясь и визжа каждый раз, когда холодные волны лизали их теплые конечности. Они брызгались водой и кричали, носясь по мелководью. Они были такими маленьким в таком большом пространстве, такими нежными против яростных волн. Такими молодыми. В итоге Чонин простудился. Кёнсу решил составить ему компанию на время его болезни, и они вместе смотрели на DVD «Пороро», иногда щелкали каналы телевизора, заваривая чай и готовя теплую еду. Тем летним вечером, между тишиной, проскальзывающей сквозь сладкие губы и руки, опрокидывающие предметы, между голодным взглядом и губами, целующими смуглую кожу, тонул Кёнсу. Но не в удушающем мелководье вздымающегося рядом моря, а в тепле Чонина, которое обволакивало его, словно кокон. И он перестал дышать, позволяя Чонину дышать за него. В другой день Чонин взял Кёнсу на велосипедную прогулку вокруг реки Ханган. Ветер трепал его волосы, на губах играла веселая улыбка, и Кёнсу был прекрасен, так прекрасен в своей молодости. Тщательно смакуя вкус счастья на своем языке, его тело начало больше жаждать этого. Это было ничего, кроме любви, что бежала по его венам и сочилась из ран сожалений. Но это была любовь. Неуловимая, капризная, неистовая, нежная, подавляющая; это было всё и ничего, определенная и бесконечная, она была бессмысленной и имела значение. И Кёнсу забыл о ростках ромашек в его легких, о ненавистной грязи, об извивающихся личинках в его плоти. Он не разрушался, он был прекрасен. Это была любовь. Он дышал Чонином, потому что для него не было воздуха. Он съел его сердце, потому что его собственное было неисправным, он пил его кровь, потому что его собственная была грязной. Он хотел Чонина и нуждался в нем. Они были так молоды и красивы. Кёнсу не потребовалось много времени заметить, что его список желаний меняет своё местоположение без его вмешательства, но он ничего не говорил. Даже тогда, когда Чонин молчал, лениво целуя его в губы или с обожанием выцеловывая его веки. И Кёнсу больше не гнил, наоборот, он цвёл изнутри, запятнанные кровью ромашки росли, сплетаясь с его рёбрами и щекоча его душу. - Давай же, - у подножия холма крикнул Чонин, размахивая руками в воздухе как сумасшедший, пытаясь привлечь внимание Кёнсу. Немного опешив, Кёнсу спрыгнул на ковёр из травы и побежал к Чонину, который держал в руках бенгальские огни, передавая некоторые Кёнсу. - Давай осветим мир, - выдохнул Чонин, как пламя его зажигалки лизнуло кончик первой бенгальской палочки, и когда она резко вспыхнула, создавая в темноте мерцающий фонтан искр, Чонин поджег и остальные. Мерцание было не в руках Чонина, а в его глазах, отчего у Кёнсу перехватывало дыхание. Сбегая вниз к заросшему лугу, под небосвод, заполненный звездами, влюблённые кричали во всю глотку, догоняя друг друга. Они чувствовали себя так, словно они не знали о муках, боли. Они знали только друг друга, и ничего больше. Мир не существовал, были лишь они. Но они не были слепы.

xvii.

24-ое мая, 13:43 Прошло уже некоторое время с моего последнего поста, с тех пор я перетерпел еще одну процедуру метотрексата в огромной дозе и в это утро был повторно призван для третьего и последнего этапа. Как мне сказали, это последний раз. Со времен моего последнего поста я прошел все процедуры МТК. Химиотерапия проходила спокойно, за исключением тошноты, но сама процедура выжала из меня все соки, вследствие чего меня отпустили домой на несколько дней. И, к моему облегчению, чертова головная боль начала понемногу стихать. Моё будущее выглядит примерно так: Сегодня: последняя процедура МТК; Послезавтра: выписка; Через 2 недели: полная химиотерапия; Через 3 недели: трансплантация; Последующие 6 месяцев: восстановление. Где-то спустя неделю после того, как мне диагностировали лейкоз, я осознал то, что это по-настоящему может убить меня, и я разозлился на свою смертность. На свою… Ну, вы же понимаете, что наше существование на самом деле это спорный вопрос, и хотя мой разум твердит мне, что за пределами жизни ничего нет, моё сердце говорит, что есть. Я не хочу исчезать. Одним из последствий лейкемии и химиотерапии является бесплодие. Я ненавижу эту болезнь за то, что она заставляет меня скучать по дочери, которой у меня никогда не будет. Вернувшись домой на несколько дней, я остался наедине со своими мыслями, лишь я и они. Вернулась часть моей жизни: квартира, нормальная одежда, но что-то было не так, я не чувствовал себя как дома. Всё изменилось для меня, не физически, а просто… Я не чувствовал, что принадлежу какому-либо месту, словно оно постоянно отдаляется от меня. Это было очень некомфортно. Вы думаете, что, проведя столько времени в больнице, человек, которого выписали, просто пойдет домой. И я так думал, прежде чем разозлиться. На себя, на свою жизнь, на судьбу. Я разозлился на лейкемию за то, что она так рано заставила меня встретиться лицом к лицу со своими страхами, вынуждая меня оценивать то, что я оставил в своей жизни. Я планировал всё, каждый лакомый кусочек. А сейчас всё это упущено. Я понял, что моя жизнь не была полной ни в одном из аспектов. Я живу, но я не живой.

xviii.

Кёнсу устало посмотрел на Чонина, растягивая уголки губ в подобии улыбки, в которой не было ни намёка на радость. - Тебе лучше? – спросил Чонин, подавая ему стакан апельсинового сока, прежде чем помочь подняться со стула, когда Кёнсу молча прогудел в ответ. Раз в неделю Кёнсу необходимо было переливание, но, кажется, количество посещений требовалось увеличить. Он молчал, когда Чонин вёз его домой, но когда зажегся красный свет светофора, и машина остановилась на полпути к пункту назначения, он вздохнул и откинул голову назад. В его груди бушевал страх. - Мне страшно, - сказал Кёнсу, его губы дрожали, а пальцы обхватили запястье. Чонин повернул голову, чтобы посмотреть ему в глаза, но тут же отвернулся, сжимая руками руль. Он не был храбрецом, но из-за Кёнсу он не мог показать своих слёз. Даже когда по ночам его подушка была мокрая от слёз, и его разум жалел о том, что он позволил Кёнсу остаться. Но его сердце – нет. Еще нет, по крайней мере. - Я рядом, - ответил он, давя на педаль газа. Кёнсу слегка улыбнулся, но Чонин не увидел этого. Две недели спустя Кёнсу бросил колледж. Когда Бэкхен, широко распахнув глаза, спросил его почему, Кёнсу лишь пожал узкими плечами и засмеялся. - Я сказал, что хочу наслаждаться своей жизнью, тем, что от неё осталось. С этими словами Бэкхён, пусть и на мгновение, тоже засмеялся.

xix.

Чунмен повесился 22 мая. Его тело было найдено висящим над журнальным столиком, а в предсмертной записке, валяющейся рядом с ним, было сказано: Прости, Чондэ. Когда Чонин увидел Чондэ, он был безутешен; глаза, выплакавшие все слёзы, были сухими, губы бледными, а пальцы дрожали. Во всей красе Чондэ, специализировавшийся на социологии, назвал бы это эгоистическим самоубийством, которое «происходит в обществе, где чрезмерен индивидуализм, то есть слабая социальная интеграция. Эгоистическое самоубийство совершается людьми в связи с разрывом социальных связей между индивидом и группой. Отрешенность от общества приводит к отрешенности от жизни, потому что смысл жизни человека соответствует целям общества». Чунмён ушёл, и пустота в сердце Чонина была ничем, по сравнению с пустотой Чондэ. - Я никогда не говорил ему, - выдохнул Чондэ, облокотившись о спинку чониновского дивана. – Он никогда не знал. - Я думаю, он знал, - сказал Чонин, - часть его. И я думаю, что это еще больше уничтожило его.

xx.

Чонин снова отвез Кёнсу к морю под предлогом того, что им необходимо вместе посмотреть на восход солнца. Но как только их ноги коснулись песка, Чонин побежал, и Кёнсу с непониманием последовал за ним, его дыхание участилось, а тело отяжелело. - Помедленнее! – крикнул он, и в этот же момент Чонин обернулся, а на его губах была дразнящая усмешка. - Слишком быстро для тебя, а? – отшутился он, обнимая Кёнсу, но в это же время в его глазах читалось беспокойство. В последнее время Кёнсу становился медлительным и много спал. Рваное, словно острые камни недалеко от них, дыхание было заглушено звуком волн. Улыбка Чонина ослепляла солнце. Им потребовалось несколько ужасающе длительных и утомительных часов для того, чтобы поставить палатку, только потому, что Чонин отказывался читать инструкцию, аргументируя, что сам знает, как её собрать. Когда ночь вступила в свои владения, окрашивая горизонт в черный, Чонин принес хворост и свою зажигалку, мучаясь десять минут в попытке зажечь костер. Когда Кёнсу, наконец, оттолкнул его и подобрал отброшенную зажигалку, им удалось поджечь дерево с помощью сухой травы, которую Чонин считал слишком бесполезной для его возможностей. Мерцающая тень от языков пламени играла на их телах, Кёнсу лежал на спине, а Чонин возился с рюкзаком, пытаясь сотворить из него подушку. - Красиво, - тихо проговорил Кёнсу, смотря на небо, усыпанное светящимися звёздами, - звёзды прекрасны. Чонин посмотрел на него, и тут его неясный взгляд наполнился обожанием. - Но не так сильно, как ты.

xxi.

3-е августа, 21:01 Прошло еще несколько месяцев с моего последнего поста. Пока я был в больнице, я читал записи других блогеров с лейкемией, и я заметил, что они всегда исчезали с лица земли, как только выздоравливали. А я? Я просто сфокусировался на более важных вещах. Самое важное, что случилось с моей последней записи, это рецидив, я полагаю. В середине ночи я проснулся от ужасной боли в спине. Было так больно, что я не мог перестать кричать, даже когда я позвонил своему другу Бэкхёну. В четыре утра он повез меня в неотложку. Думаю, мой крик из машины слышали все, кто проезжал мимо. Когда мы добрались до неотложки, передо мной было несколько человек, и меня попросили подождать; по моему лицу катился пот, и сам я дрожал, как осиновый лист. Меня положили в больницу для курса химиотерапии еще на месяц, чтобы сбить рак в стадию ремиссии. Оказалось, что это не тот вид рака, который был у меня раньше, а новая мутация. Я думаю, что это один из побочных эффектов, упомянутых в соглашении на трансплантацию. Когда в конечном итоге я вернулся в больницу, моё сердце едва не разорвалось – всё шло так хорошо, а потом в одночасье всё началось сначала. Я действительно ждал, что трансплантация поможет. Химиотерапия прошла хорошо, и я быстро вернулся в стадию ремиссии, длящуюся до сих пор. И через пять дней начнется последний этап химиотерапии. После того, как завершится последний этап, врач предложил вызвать брата из армии, чтобы он стал для меня донором лейкоцитов, и это помогло бы повысить мою иммунную систему, борющуюся с развивающимся раком. Так как трансплантация не смогла предотвратить рецидив, это мой последний шанс на излечение. Так как рецидив был тем, о чем стоило побеспокоиться, моему лечению было уделено слишком много времени, так что у меня ни на что не было времени, прежде чем меня не положили в больницу. Меня вновь поместили в карантин, поэтому ноутбук это единственное, что не дает мне сойти с ума. До скорого.

xxii.

Теперь Кёнсу спал намного дольше. Если обычно он просыпался в восемь утра, то сейчас Чонин едва мог растолкать его в девять. Чонин должен был спешить. Его пальцы всё быстрее листали страницы блокнота, глаза в отчаянии читали незавершенные пункты, а из губ вырывалось рваное дыхание. Ему не хватало времени. Им не хватало времени, и Кёнсу тоже чувствовал это. Чонин часто заставал его в тишине смотрящим в окно. Хуже всего было то, что Чонин не мог заставить себя сказать что-нибудь, и тишина была единственным, что он мог выдать. Было больно видеть, как его квартирка всё больше и больше напоминала дом. Было больно видеть цветы в вазе, которые заменялись каждый день; Кёнсу заботился об этом. Было больно вместе пить по утрам кофе, видеть, как Кёнсу разлагается, или каждый раз сопровождать его в больницу, с нетерпением ждать его там, чтобы потом держать его за дрожащую руку. Было больно видеть, как Кёнсу тяжело дышит от напряжения, поднимаясь по лестнице. Но еще больнее было видеть его улыбку, пока он страдал. Они увидели Чондэ на рынке одним вечером, когда вышли купить недостающие продукты. Чонин не заговорил с ним, и они с Кёнсу наблюдали со стороны, как тот делает свои покупки. Он похудел, ослаб, его лицо было пугающе изможденным, и Чонин думал, что когда-нибудь он будет выглядеть так же, словно воплощение боли, когда Кёнсу оставит его. И ему стало страшно лишь от одной мысли об этом. Чондэ вяло шаркал ногами, его плечи были опущены, а лицо не выражало никаких эмоций. Печаль – всё, что он чувствовал. Пустота. Сожаление о том, что он так и не сказал эти три слова, которые несколько лет хотели сорваться с его языка, сладкие, нежные маленькие три слова, которые сейчас кровоточили и горчили, словно желчь. - Думай обо мне, - однажды сказал Кёнсу Чонину, заворачиваясь в одеяло. – Иначе я совсем перестану существовать. Кёнсу было страшно. Он не хотел умирать, не тогда, когда он, наконец, нашел Чонина, когда его сердце начало биться от любви, когда Чонин был рядом в минуты одиночества, обнимал его, когда ему было страшно, залечивал раны, когда он был сломлен. У него был Чонин, так почему это не могло продолжаться и дальше?

xxiii.

Холодное лето застало Кёнсу врасплох и заставило его слечь в постель на несколько дней. Чонин угождал каждой его прихоти, ухаживал за ним, как мать за больным ребенком, вытирая пот с его лба, охлаждая его горячее от лихорадки тело холодным полотенцем, но Чонин знал, что его организм был неисправным, и ни один механик не мог его починить. Можно было лишь дать ему временный пластырь, чтобы скрыть все ссадины и раны. Кёнсу выздоровел, но его здоровье было уже подорвано. На последнем приеме врач сказал ему, что он должен будет приходить два раза в неделю. Вскоре Кёнсу понял, что каждый день. Скоро трансплантация будет его билетом в жизнь. А потом он уйдет.

xix.

Идеи изменчивы, пути многочисленны, исход один. Стук капель дождя снаружи был успокаивающей колыбельной, совпадающей со стуком кончиков пальцев Кёнсу по вздымающейся груди Чонина. Она медленно поднималась, с необъяснимой легкостью, контрастируя с призрачно бледными руками, трогающими его горячую кожу. Положив на неё голову, Кёнсу слушал его тихое сердцебиение, и пустота внутри заполнялась грустью. Вдруг Чонин показался Кёнсу таким маленьким, и ему захотелось сжать его в своих объятиях. В тот день Чонин повез его в бетонные джунгли, объясняясь неопределенными словами и непонятными жестами. В итоге они заняли фото-будку на полчаса, корча рожицы, надувая щеки, щипая их, засовывая пальцы в ноздри; радостно проведя время. И среди этой радости, глаза Чонина тревожно вспыхнули, когда рука Кёнсу прекратила двигаться, и он тяжело задышал. В тот день он едва поднялся по лестнице. Чонин ложился спать со слезами на глазах, изо всех стараясь сдерживать их.

xxiv.

- Я решил, - сказал Кёнсу, едва касаясь ложкой тарелки, перемешивая хлопья и молоко. – Я совершу самоубийство. Возникшее молчание было прервано кашлем. Чонин, чей рот был полон кофе, наклонился над столом, кулаки побелели, лицо покраснело, а в глазах читался ужас. Словно Кёнсу от скуки поджег себя. - Я не хочу закончить свои дни в больнице, не хочу смотреть, как увядаю. Я хочу умереть, пока люди всё еще помнят меня как Кёнсу, а не как гниющую тушу на больничной койке, - он продолжил, с ощутимой тревогой наблюдая, как на лице Чонина отображается различный спектр эмоций: от негодования к презрению, затем гнев и, наконец, смесь отчаяния и безнадежности; его губы задрожали, а глаза наполнились слезами. – Так будет лучше. Я не хочу страдать. - Но… - начал Чонин, его руки дрожали, глаза покраснели и наполнились слезами, словно он сидел в заполненной дымом комнате. Его слова были четкими, смелыми, обволакивающими грудную клетку, бушующими внутри и неуловимыми. Тем не менее, они были лишь мыслью самосознания, и поэтому кровоточили на кончике языка, горча, словно желчь. – Нет… Нет… Пожалуйста… Кёнсу с легкой, но уставшей улыбкой посмотрел на него, долго решая, что делать. - Давай доделаем то, что осталось в списке? Там осталось не так много. - Когда? – единственное, что смог спросить Чонин, откидываясь на спинку своего стула. Он знал, что это должно было случиться. - Когда придет время, - ответил Кёнсу, смотря вникуда. В своих мыслях он был здесь много раз, на этом же самом месте, ел ту же самую еду. В одном из представлений он говорил о своем решении с равнодушным взглядом и холодными губами, в другом – в объятиях Чонина и в слезах, в третьем – плакал лишь Чонин. В действительности – они оба. Вечером того же дня, Кёнсу написал свой последний пост спустя очень-очень долгое время: Эй, проснись, пора умирать. Вы помните меня? Я исчез с лица земли, ведь так? Однако мне не стало лучше. Мой доктор провел биопсию и посмотрел результаты. Врачи не многое знают о моей лейкемии, и они не имеют ни малейшего понятия, в чем дело, как лечить это, и единственное, что оставалось, это заглянуть внутрь моих костей и посмотреть, что, черт возьми, происходит. Результаты показали присутствие 75% бластных клеток в моем костном мозге. Таким образом, химиотерапия вместо того, чтобы убивать раковые клетки и позволять моей иммунной системе восстанавливаться, творит всё наоборот – раковые клетки выживают, но мои собственные – нет. Это было месяц назад. Мне немного осталось. Я встретил кое-кого. Так как я не писал сюда в течение очень долгого времени, это совершенно нормально, что случилось многое, о чем вы (мои читатели, те, кто до сих пор помнит этот блог) не знаете. Я не буду много говорить об этих людях, кроме того что в эти последние несколько месяцев, что я знал их, они сделали мою жизнь достойной. Они заставили меня чувствовать себя любимым, напуганным, благодарным и сожалеющим. Они заставили меня чувствовать себя менее одиноким, когда я остался со своим братом. И я чувствую, что должен извиниться перед ними за то, что я уйду, а они останутся. Спасибо вам всем, жизнь была приключением. Прощайте.

xxv.

Солнце садилось вниз, когда они в одиночестве катались по Сеулу. Они не видели ни здания, ни пейзажи, ни себя. Только звук сердцебиения, и это было мучительно прекрасно в своем презрении. - У меня есть блог, - начал Кёнсу, его бледные пальцы дрожали, когда он положил их на стекло машины, пытаясь выглянуть наружу, - с того самого момента, когда у меня обнаружили лейкемию, и я лег в больницу. Я был так счастлив, когда меня выписали, понимаешь? Мне сказали, что клетки брата прижились с моими. Я был в порядке, но лишь несколько месяцев… - он остановился и сглотнул, его губы дрожали, а язык смаковал солёные капли слёз, текшие из его глаз и катящиеся по щекам, тихо, как биение его сердца. - А потом в одну из ночей всё начало болеть; боль была настолько сильной, что я ничего не мог сделать, лишь кричать. Я склонился над своей кроватью, пытаясь добраться до телефона и позвонить Бэкхёну, который уже через полчаса примчался в мою квартиру. Он сразу же отвез меня в неотложку, где у меня взяли некоторые анализы, протыкали иглами, рассматривали лишь для того, чтобы сказать, что раковые клетки добрались до моего позвоночника. И, лучшая часть, - это не тот же самый рак, а новая его мутация. После этого, я лишь знал… Я уже так устал, я не мог… не хотел… проводить мои последние дни, смотря на капельницу в моей руке, смотря, как в меня вливают чужую кровь, хотя в любом случае это было бесполезно. Мне сказали, что есть некоторые новые методы лечения, и, взгляни на это, они сработали! Я превосходно чувствовал себя… в течение 5-6 месяцев. И тут внезапно у меня снова началась по ночам потливость, и я вынужден был принимать сильнейшие обезболивающие, чтобы заглушить боль в кишечнике. Я знал, что это конец для меня, моё тело уже не достаточно сильное, чтобы бороться с раком, и единственное, на чём я в буквальном смысле живу, это на переливании и лекарствах. Так что… Я хочу, чтобы всё это закончилось тогда, когда я буду самым счастливым, игнорируя все накопленные за время сожаления. Сквозь своё мутное видение и слёзы, катящиеся по щекам цвета слоновой кости, Кёнсу не расслышал собственные приглушенные всхлипы, а так же тихую икоту со стороны Чонина, который спустя некоторое время вполголоса добавил: «Ты хочешь, чтобы это закончилось тогда, когда будешь наиболее счастлив, а я – разбит».

xxvi.

- Когда ты умрешь… - Чонин запнулся на полуслове, боясь даже думать об этом. – Что ты… хочешь, чтобы я сделал? Кёнсу упомянул о своих родителях лишь однажды, так же, как и Чонин, он никогда не объяснял их отсутствие, кроме как «они ушли». Чонин сказал, что его отец отрекся от него, когда тот решил продолжить карьеру танцора, но в конечном итоге повредил ногу и теперь коротает свои дни в качестве мальчика, протирающего в кафе столы. - Похорони меня или кремируй, смотря, что будет удобнее, - просто ответил Кёнсу, сидя на диване и прижимаясь ближе к Чонину, крадя одеяло и укрывая свои вспотевшие конечности, несмотря на то, что в комнате было холодно. Чонин вытер пот с его лица, мягко поглаживая лоб Кёнсу своим рукавом и позволяя юноше украсть частичку своего тепла, прижимаясь ближе к его груди. - Я бы хотел, чтобы меня кремировали, - прошептал Чонин, его голос был мрачен от ощутимого страха, а руки с дрожащими пальцами и следами краски на них сжались в кулаки. – Чтобы потом мой прах развеяли, например, по морю или небу. Глаза Кёнсу медленно расширились, а губы растянулись в усталой и неловкой улыбке. - Тогда сделай так и для меня, развей по морю, так что, возможно, в один прекрасный день мой прах попутешествует по тем местам, которые я не смог посетить. Мне нравится эта идея. И Чонин едва сдержался, чтобы не зарыдать.