Ты моя слабость

С тех пор как мы гуляли по Лондону и ты шел так близко что сердце замирало, мне казалось, я не смогу делить тебя с актёрством. Ведь так и было... до какого-то момента. А потом вдруг всё прекратилось. И ревность, и чувство собственности, они словно бросили меня, осознав всю четность попыток расшевелить мою гордость. Гордость... По ночам я слушаю твоё дыхание и чувствую себя абсолютно счастливой и, несомненно, гордой, ведь у меня получается быть рядом с самым красивым мужчиной Британии. Ты, Том, кинестетик. В самом прямом смысле этого слова. Иногда мне кажется, что ты воспринимаешь мир только через прикосновения и никак иначе. Ты обожаешь объятия, при чем часто складывается впечатление что не столь важно кого, главное -обнимать. Чувствовать людей, даже стоя рядом - едва касаться другого плечом. Ты не отпускаешь мою руку, если мы выходим куда-то вместе, а дома ты постоянно обнимаешь меня. Позволяешь лежать у себя на коленях, касаться твоих рук, плечей, и стоять так близко, что не хватает воздуха. В моей семье не принято вторгаться в чужую зону комфорта, а у тебя она, кажется, сливается с моей... да и со всеми чужими тоже. Со мной тебе повезло меньше. Правда, слыша твои удовлетворенные стоны, когда мои руки скользят по твоей спине, разминая затекшие мышцы, я думаю что мое существование не совсем напрасно. Мне нравится слушать твой голос. На мой взгляд, даже твой талант к пародиям, не раскрывает всех его возможностей и, мало кто в состоянии понять все твои интонации. Тембр твоего голоса завораживает. Он ровный, глубинный, спокойный и легкий. Я часто говорю о том, что ты должен петь, но ты только отшучиваешься. Я обожаю наблюдать за тобой на съемках, когда даже малейшее звучание вокруг тебя и, словно существует только для тебя. А когда ты читаешь Шекспира, нотки благоговения проскальзывают в твоем, и без того идеальном баритоне. Я люблю окружающие тебя звуки. И шорох страниц, когда ты читаешь сценарии, и лязг посуды, когда тебе вдруг хочется накрыть на стол, даже такая мелочь как щелчок выключателя и твоё дыхание, заставляют меня замереть на месте, запоминая их. Я помню все, что ты говорил мне. Все твои желания, слишком часто звучавшие как просьбы, отпечатались в моей памяти так четко, что я могу хоть сейчас повторить их слово в слово. Судьба «наградила» тебя не просто меланхоличным холериком-экстравертом, но к тому, же и аудиалом. А ты лишь смеёшься и говоришь, что тебе повезло, что когда-то массаж был моим главным увлечением. Я не могу не думать о тех, кто был до меня. Ты говоришь об этом с большой неохотой, каждый раз прерывая рассказ поцелуями, или фразой «Неужели это так важно? Главное что сейчас у меня есть ты». Но я умею узнавать, то, что мне нужно, и пусть для этого мне потребовался почти год… Сюзанна Филдинг, Кэт Деннингс, Джейн Арти, Элизабет Олсен, язык не поворачивается называть это «послужным списком», но честно говоря, ничего другого в голову не приходит. Плохо становиться только если я вижу тебя с кем-то из них вместе, (ИДИОТКА!) на фотографиях четырёх – пятилетней давности. Это натягивает нервы, превращая их в подобие струн на гитаре – зазвенят, если тронешь. Не знаю как, но ты это чувствуешь. Предпочитаешь отсиживаться в гостиной, пока я сама не приду, не уткнусь носом в твоё плечо, а потом, когда я спрашиваю, почему ты расстался с ними со всеми, в тысячный раз говоришь, что веришь в судьбу. По-моему так ты говоришь только мне.

«Я знаю, когда тебе плохо, и знаю когда это «плохо» может превратиться в «отвратительно» с моим появлением. Я очень стараюсь, чтобы между нами не было ничего плохого… Но ты мне совсем не помогаешь».

Ты говоришь тихо, и на ухо, когда произносишь подобные слова. Твой голос становиться вкрадчивым и таким влюбленным, что мне хочется взглянуть на тебя… Но ты ещё не разу не позволил мне этого сделать. А потом ты улыбаешься, отпускаешь меня, вновь заставляя думать, что Том Хиддлстон умеет видеть в жизни только хорошее, и все отрицательные чувства ему чужды. Я не часто видела мужчин, не стесняющихся проявлять эмоции. Мой отец был эталоном терпения, которое терял лишь в исключительных случаях. Всего дважды я видела в его лице, слышала в его голосе эмоции, совсем не похожие на привычное жизнелюбие. Он злился, по настоящему, лишь раз, когда я приняла решение уехать в другой город к своему другу. Отец сказал, что если я сделаю шаг за порог, то больше могу не возвращаться. Я наговорила тогда столько всего, что возвращаясь думала что он и правда захлопнет передо мной дверь… Грустил он тоже лишь однажды. Когда умирал наш кот. Невероятно умный, красивый, с золотисто-рыжим окрасом… родители называли его Фикусом, а мы с сестрой просто – рыжик. Сахарный диабет. Его усыпляли без нас, даже похоронили на территории ветклиники. Тогда не только в нашем доме, в душе у нас всех поселилась пустота. Я в первый раз видела как отец плакал. А вот ты… В первый и последний раз я видела оба эти чувства, смешавшиеся в тебе, когда честно ответила на твой вечный вопрос «Что случилось?» Я не могла тогда остановиться говорить. Это был наш первый, совместный, выход на публику. Не оправдываюсь, что у меня был стресс, я умею с ним справляться, но ты тогда представил меня как своего друга. Я до сих пор помню, как ты изменился в лице, когда я сказала что у нас с тобой нет и быть не может будущего. Что ты, в конце-концов, найдёшь себе актрису или модель, женишься на ней, и она родит тебе сына или дочь, а может и сына и дочь. Её примет твоя семья, у вас будет красивая свадьба, и миллионы девушек по всему миру будут плакать, глядя на то, как вы счастливы. А ещё я сказала, что меня тогда уже не будет, и чувств твоих ко мне тоже не будет. Новизна пропадет, при чём случиться это задолго до того как ты встретишь свою будущую жену. Мы говорили в небольшой, отдельной комнате, и после моей речи в ней повисла тишина. Ты смотрел на меня несколько секунд, тебе, как мне показалось, просто нечего было сказать. А потом ты назвал меня ненормальной, свихнувшейся на какой-то придуманной и необоснованной теории, что ты самовлюбленный ублюдок и просто не можешь полюбить человека за то, что он – это он и никто другой. Что тебе обязателен статус, а девушками ты пользуешься лишь для своего удовольствия. Ты не кричал, но голос твой звенел от злости. Это была наша первая и единственная ссора. Ты сказал, что впредь не желаешь слышать от меня ничего подобного, и если я хотя бы подумаю о таком ещё раз, то могу считать что между нами, действительно, всё кончено. А потом ты вышел, оставив меня одну. С тех пор я не говорила тебе ничего подобного. Боялась хоть чем-то выдать, что эти мысли всё равно, слишком крепко держаться во мне. Хотя подозреваю, что ты итак всё видишь, именно поэтому стараешься, чтобы между нами не было ничего плохого, даже не смотря на то, что я совсем тебе не помогаю.