Живучесть

Кок полусидел на подушках, укрытый почти до ключиц. Светло-розовое покрывало, из-под которого виднелся толстый слой бинтов, казалось в сравнении с кожей блондина неприлично ярким. – Привет, – блекло улыбнулся он, а Зоро кивнул в ответ, не способный выдавить звук из пересохшего, будто спавшегося горла. Луффи подтолкнул зеленоволосого вперед, не позволив ему нерешительно замирать в проходе, и, сжав напоследок его плечо, вышел, оставив за скрипнувшей дверью лазарета пустую неловкую тишину. Не уверенный в своем праве разрушать ее, Ророноа топтался на месте, и Завитушка опередил его, не родившееся словом, намеренье: – Прости меня, – сказал он уверенно, но глухо, будто каждое слово требовало от его тела немалых сил. – Я здорово наломал дров. Не думал, что так выйдет... Вообще тогда не думал... Прости. Зоро шокированно открыл рот, забыв как пользоваться языком. – Нами-свуан сказала мне, что это был парень, – Санджи горько фыркнул. – Это надо же, подставиться ради какого-то мужика! – Это я должен... – наконец сориентировался зеленоволосый, – просить прощения. Это моя ошибка. Это я перед тобой винова... Санджи отрицательно качнул головой, и тут же зажмурился – видимо, закружилась голова. – Не проси, не надо. Не говори ничего, – кок улыбался слабо и грустно. – Твое лицо само за тебя сказало. Я... Простил. И ты прости меня тоже. Если бы не я... Это не шло ни в какие рамки. В мире, где до сегодняшнего момента Зоро был преступником, а кок – жертвой его ошибки, Санджи пытался барахтаться, неизвестно зачем переворачивая с ног на голову порядок вещей. Ророноа злился, а кок, перебинтованный и прозрачный, вызывал чувство вины и не раскрывшегося еще в тот самый момент страха. Пытаясь успокоится, Зоро глубоко вздохнул и прохрипел, переспрашивая: – С бабой перепутал, значит? – Ага, – легко согласился кок, кривя в усмешке потускневшие губы. – По-дурацки вышло. Но все обошлось. Мир? – он протянул вперед руку, предлагая рукопожатие. – Возьми же. Ну! Но Ророноа не шелохнулся. Бледная ладонь кока, с тонкими, будто стеклянными пальцами, дрожала – старпом подумал, что если он сожмет ее своей лапищей, она рассыплется сигаретным пеплом. А руки кока важны. Будучи не в силах удерживать конечность на весу слишком долго, кок уронил свою руку, и она упала на покрывало хлестко, как плеть. Санджи раздосадованно цокнул языком. – Вот незадача, – притворно насмешливо проговорил он, тепля на губах улыбку из фальши. – Но это пройдет. Пара дней и я еще тебе задам жару. В его глазах, болезненно блестящих и ярких, Зоро нашел сочувствие к себе, и от этого стало тошно. Эту заминку в разговоре Завитушка воспринял за недоверие, и, посерьезнев, повторил: – Я в норме, Зоро, – с упором на его имя отчеканил он, а зеленоволосый взглядом уперся в свои ноги. Губы у кока бескровные были совсем, белые, как молоко, которое Чоппер пил перед сном. Обессиленный, не способный даже сидеть, не опираясь спиной на подушки, Санджи совершенно точно не был в порядке. Но он врал Зоро из жалости к нему – из жалости к своему несостоявшемуся убийце, и старпом находил это обидным и оскорбительным. Следовало бы трепануть кока за шкирку или дать ему хорошего леща за откровенную ложь и пренебрежение собственным здоровьем, но только вот Зоро чувствовал себя не вправе касаться или орать на него. Да что там, он не осмеливался даже встретиться с ним взглядом, и, несмотря на волну раздражения, забурлившую в желудке кипятком, Зоро только мотнул головой и, так и не подняв на кока глаз, вышел из лазарета. Луффи ждал его снаружи, скрестив на груди руки и, чуть склонив голову, с деланным интересом рассматривал пальцы собственных ног. Он вскинул глаза на прошедшего мимо и не остановившегося возле Ророноа и окликнул его по имени, но Зоро нарочно проигнорировал его голос. Ророноа промаршировал еще пару метров, растягивая руку капитана сжавшую ворот его майки, но, передумав упрямиться, остановился. От вездесущего Луффи все равно негде было спрятаться и бесить обычно добродушного капитана не стоило, и Зоро позволил отволочь себя в сторону. Монки Ди хмурил брови, и, когда они вернулись к мандариновым деревьям, поинтересовался, как прошел разговор с поваром, на что Зоро предпочел отмолчаться. Отвечать ему было нечего. – Да ну же, – Луффи несильно ткнул старпома в плечо. – Я знаю, он не держит на тебя обиду. Ророноа поджал губы и, извернувшись, сбросил ладонь капитана. Этот жест поддержки был для зеленоволосого непосильной ношей, он не заслуживал ни доверия, ни доброты к себе. – Не надо так, Зоро, – Луффи говорил ласково, будто дурачась, но старпом услышал, как захрустело в его голосе, будто трущиеся друг о друга обломки кости, нетерпение. Зеленоволосый уже был близок к той грани, когда растягивающаяся резиновая широта души капитана, готова была сжаться и вернуться ему всей отдачей. Монки Ди не умел отпускать дорогих ему людей, как не умел прощать тех, кто сделал им больно, но сейчас из своих "неумений" ему следовало выбрать одно. Ророноа казалось, до Луффи никак не дойдет, что причина проблемы – он, Зоро, подведший команду и напавший на своего накама. Он предал их, пусть против воли и неумышленно, но сделанного вернуть было нельзя, и, в чем Ророноа не нуждался, так это в сочувствии и жалости. Но слова, способные донести до капитана всю горькую суть не приходили ему в голову. – Санджи скоро поправится. Все будет хорошо, – Луффи улыбался, и в его улыбке обитала вера в лучше, которой Зоро был недостоин. – Его здоровье не твоя забота, а Чоппера, не волнуйся об этом. Побеспокойся лучше о своих ранах. Я слышал ты больше… – Не могу держать мечи? – скрипнул зубами Ророноа и горько хохотнул, и от звука его хриплого неискреннего смеха на лице Луффи что-то дрогнуло. Не следовало и рассчитывать, что его маленькая постыдная тайна останется тайной в замкнутом плавучем мире корабля. Но знать, чувствовать, что она была брошена в лицо каждому члену команды, было словно разгуливать по палубе голышом, и Зоро исходил ядом в бессильной злобе. – Хорош, да? – он вскинул подбородок, смотря на капитана свысока. – Чуть не прикончил Эро-кока и перестал быть мечником. Даже мои катаны не могут спустить мне этого с рук. А ты капитан, так чего же…? Ладони Луффи в кулак сгребли ворот его майки, и Зоро пришлось склониться к его лицу, потому что ткань начинала душить. В глазах Мугивары, вопреки всем сказанным ему зеленоволосым словам цвело отчаянье, и Зоро почувствовал острейший укол вины. Никто не заслуживал нести груз этих чувств кроме него, а он, провинившись сам, еще умудрялся опрокидывать каждого в это дерьмо. Он не желал слушать закономерных обещаний того, что все закончится благополучно, что они справятся с этим, и он открыл было рот, чтобы сообщить Луффи свое желание покинуть корабль, но голос пропал, сорвался беззвучным вздохом, когда Монки Ди отчеканил, простое и жесткое: – С мечами или без, ты останешься моим первым помощником, – в его тоне, в его глазах, в его лице Зоро узнавал человека, нахождению рядом с которым в качестве правой руки решил посвятить свою жизнь. – Так и знай. От обязанностей ты не отвертишься. Луффи знал и понимал куда больше, чем Зоро мог бы себе предположить, и эта его способность прятать свою проницательность за белоснежной улыбкой, что была шире распахнутых парусов, казалось, только углями сыпала Зоро на свежий ожог. – Я взял в руки мечи не для того, чтобы ранить своих накама, – скупо невпопад проронил он словами терзающую его мысль. – Зачем я тебе здесь? – А где тебе еще быть? – Луффи наклонил голову, и Зоро больше не мог видеть его лица из-за полей соломенной шляпы, но голос Монки Ди звучал удивленно и гулко, будто он проглотил не выпущенную глазом слезу. – Ты здесь не из-за того, что ты мечник, а потому что ты – это ты. Ты сильный. Поэтому просто… будь. Вечером на палубу рассыпался дождь. Небо разбивалось холодными крупными осколками ливня, теребило ветки мандариновых деревьев и ломало цветы, которые выращивала Робин, падало Ророноа на поставленные ладони и плечи, горстями непрошеной воды, но не умаляло пустоты в руках Зоро. Его мечи отнесли в каюту, а он провожал их взглядом, будто покойника в последний путь, и внутри у него что-то надломлено выло, как расстроенная гитара Брука. Зоро и сам не заметил, как оказался у двери лазарета, как коснулся деревянной поверхности пальцами, но так и не осмелился войти. Дождь барабанил ему в онемевшую от холода спину, а он оставался на месте, держа ладонь на мокрой двери, и ловил губами капли стекающие по спинке его носа, и все не входил и не входил. Им с коком не о чем было поговорить, и хотя в Ророноа взростали молодыми кволыми побегами десятки нужных и правильных слов, ни одно из них не могло исправить содеянного, а Зоро не хотел и не умел размениваться на отговорки и оправдания. Он ранил кока – такова была незаурядная истина, таково было свершенное им действие, и перекроить этого звуками и словами было нельзя. Возможно, стоило бы попробовать, но безрезультатность этого разговора казалась зеленоволосому заведомо очевидной, и так и не открыв двери, Зоро отступил от нее на шаг, окончательно разделяя себя и блондина не только деревянной преградой, а сотнями, тысячами миль пустоты, не имевшей названия, и не знавшей пощады. Когда засвербело в носу, он проглотил рвущийся наружу чих, скорее икнул, издал тихий, похожий на хлопок, звук, который почти растворился в шуме дождя, но кок все равно услышал. У Зоро замерло сердце, а кровь на мгновение прекратила движение по его венам, когда из недр лазарета донеслось тихое, слабое: – Зоро? Ломаная надежда в его голосе, наколола имя Ророноа на иглу, и прошила нитью холодной и жесткой, как сталь, старпома до самого сердца. От голоса кока, от двух слогов, сошедших с его языка, старпому стало физически больно, собственное имя судорогой застряло в его окоченевших плечах, и Зоро уронил тяжелый вздох, почти наверняка обнаруживая себя. – Зоро?! – увереннее и громче. Санджи узнал и почувствовал, так чутко, как мог только он, будто ждал его, Ророноа, в самом деле. Но старпом, обманывая его ожидания, обманывая самого себя, отступил назад и, позволяя стене дождя спрятать от его глаз дверь лазарета, убрался как можно дальше.

***

Как Санджи и обещал, он встал на ноги через два дня. Шатко и неровно он все же стоял, и, жмурясь от слабости и, раскачивавшего под его ступнями палубу, головокружения, упрямо одолевал шаг за шагом, ставшее для него непосильным, расстояние до туалета. Он действительно справлялся. Он задирал подбородок и выпрямлял спину, и справлялся, как будто произошедшее сделало его только сильнее – сильнее, чем Зоро, теперешний, утративший свои мечи Зоро, когда-либо мог стать. И все эти дни: когда кок добирался до ванной комнаты, прощупывая свой путь руками по стенам, когда он стал стоять увереннее, и, уже позже, когда он оправился достаточно, чтобы позволить себе стоять вечерами на палубе и, вцепившись побелевшими пальцами в перила, вглядываться в вечернее небо, Зоро старался наблюдать за ним издалека, но не оказываться рядом. За Санджи никто не следил. Никто не ограничивал его передвижения по кораблю, но упади кок где-нибудь, Зоро был уверен, команда сбежалась бы к нему на помощь со всех углов. Щадя его гордость и самолюбие, коку оставляли иллюзию самостоятельности, и Зоро, следовавший за ним бесшумной тенью, тоже ее оставлял. Он был почти уверен, что наблюдение за поваром ни на минуту не прекращалось, и зоркий глаз Усоппа, либо вездесущие уши Робин могли распознать катастрофу до того, как она случится, но почему-то когда Санджи вдруг оступившись начал заваливаться на бок, рядом с ним во мгновение ока оказался лишь Зоро. Больше никто на подмогу к ним не спешил, но и сам Ророноа не был уверен в своем праве насильно вручать блондину свою неуклюжую помощь. Он планировал лишь присматривать за Санджи, чтобы, видя, как крепнет его походка, иметь возможность спокойно спать по ночам, но, видимо, наблюдавшая его беспокойство, команда решила позволить ему быть первым, кто подставит падающему коку плечо. Пойманный в полуметре от пола, Завитушка вяло тряхнул головой и часто заморгал, возвращая себе власть над ускользающим сознанием. Его щеки были бледны, и были бледны его пересохшие, потрескавшиеся губы, и от его тела исходил какой-то испепеляющий жар. Кок скользнул расфокусированным взглядом по лицу Зоро, и его глаза, его язык, яркий, будто налитый кровью, облизнувший до синевы белые губы, и его взмокшая сбившаяся челка, прилипшая ко лбу, привели Ророноа в какое-то оцепенение, набили вату в его железные мышцы. И старпом вдруг почувствовал, что если не предпримет ничего прямо сейчас, то уронит кока на пол, будучи не в состоянии его удержать. Не без труда он отволок блондина к стене и, усадив, прислонил к ней спиной. Санджи жмурился, а потом, вдруг судорожно глотнув воздух, открыл глаза, и у Зоро отлегло от сердца. – Что с твоими руками? – лениво поинтересовался Завитушка, когда Ророноа испустив тяжелый вздох, грузно осел рядом. – Они… стали слабей. Для блондина это имело, конечно, какой-то особый таинственный смысл, и Зоро знал, что его только что надуманная им же связь с невозможностью зеленоволосого удержать его тело и свои мечи с руками, пугали до чертиков. Но Зоро не смог придумать ничего, что разрушило бы строящуюся псевдо-логическую цепочку в его блондинистом мозгу, и только отрицательно помотал головой. – Я слышал про мечи, – Санджи запнулся, а Ророноа устало прикрыл веки – каждый на этом корабле считал своим долгом ткнуть его мордой в его же собственное дерьмо, но старпом не смел возразить ничего против. Он ждал, что сейчас кок продолжит, возводя словами пустые воздушные монологи, колупавшие его рану до свежей крови, но Санджи сощурился и, вытянув губы трубочкой, выдохнул воздух, будто бы сигаретный дым. Никотиновая ломка делала его более усталым и нервным, но он был сейчас не в том состоянии, чтобы активно возражать против рекомендаций маленького врача, и отсутствие сигареты в губах не паршивило его и без того не сахарный нрав. И Зоро полагал, он не станет стеснять себя в выражениях и насмешках, которые старпом, без сомнения, заслуживал, но Санджи удивил его. – Разве ты делаешь это не специально? – выдвинул он теорию, не тронутую еще никем. – Не хочешь больше никого ранить, и нарочно не прикасаешься к ним? Наверное, при другом раскладе карт, Зоро бы взвился, услышав в тоне голоса кока и его словах завуалированный упрек или оскорбление, но, сейчас скованный чувством вины и отсутствием оружия под рукой, он видел все более… трезво. Взгляд кока деланно равнодушный не вязался с его закушенной от беспокойства губой, но (о боже, о чем вообще шла речь?) они знали друг друга достаточно, чтобы Зоро мог ощущать исходившее от блондина беспокойство о себе между строк, и, отвернувшись от Завитушки, Ророноа прокашлялся. – Уж поверь, я выбрал бы путь искупления вины, и не стал бы убегать от ответственности таким способом, – надрывно пробасил он, почему-то не справляясь с голосом. – Ты можешь и сам не понимать этого, – грустно парировал кок и замолчал. Зоро был уверен, что будь у него сигареты, он закурил бы сейчас. Но все пачки с никотиновой дрянью были собраны со всего корабля и надежно заперты там же, куда по наставлениям Чоппера уволокли все спортивное снаряжение зеленоволосого, и этот факт вдруг показался Ророноа до абсурдности забавным. Он не сдержал смешка. Санджи удивленно изогнул бровь. – Это души мечей, – пояснил старпом, прежде, чем блондину вздумалось уточнить причину его веселья, – они отвергают меня. Кок моргнул. – Души мечей, – переспросил он, – разве они не в тебе?

***

На ужин Зоро не пошел. Прятаться и сторониться общества команды было глупо, но пересилить себя и внедриться в душное помещение камбуза, в разговоры и переругивания Мугивар, которыми вновь обросли их трапезы, лишь стоило коку присоединиться к ним, Ророноа не мог. Он ощущал себя чужеродным, боялся спугнуть своим появлением возвращающиеся к жизни безмятежность и веселье в компании и, осознавая весь эгоизм своих стремлений уединиться, Зоро все равно продолжал поступать так, хоть и не представлял, к чему это должно было привести. Оковы, в которые он замуровал себя сам, возможно, должны были спасть со временем, и Ророноа надеялся, что Мугивары дадут ему время, о чем он, разумеется, не собирался просить. Еду ему принес Усопп. Вероятно, Мугиварам окончательно осточертело носиться с ним, будто с немощным, к тому же соседство с коком в одном периметре камбуза не способствовало душевному спокойствию Зоро, и это было слишком очевидно, чтобы пробовать повлиять на принятое старпомом решение избегать совместных принятий пищи. И команда не пыталась. Временами, Зоро казалось, они, наконец, дали ему волю определять свои действия в соответствии с совестью, и больше не будут пытаться вывернуть наизнанку его сердце, а временами думалось, что они просто опустили руки. Ророноа был безнадежен, он врос в совершенный его руками грех, больше, чем когда-либо врастал в свои мечи, и в череде проблем, которая следовала за этим, тоже был виновен лишь он. Но Усопп поставивший перед ним поднос молчал и исподтишка поглядывал на старпома грустными глазами, хотя уж он-то умел и приврать, и разукрасить любую ситуацию в любые ему угодные краски, и за его безмолвие Зоро был благодарен. Ему опротивели утешения и подбадривающие слова, и в то же время встретить обвинение в глазах друзей, казалось ему подобным смерти. Он застревал между каких-то двух граней, коснуться которых боялся одинаково сильно, и молчание, которое хранил Усопп, находясь рядом, приносило ему пусть не существенное, но облегчение. Он взял ложку, принимаясь без особого аппетита хлебать суп, с сожалением отмечая про себя, что за готовку по-прежнему отвечали девушки. Вкус улучшился – без сомнения, бледный и все еще слабый кок, расположившись на диване на камбузе, давал советы и указания, беспорядочно мешая их со слащавыми комплиментами дамам, но в блюдах все еще не чувствовалось прикосновения его легкой руки. Санджи действительно вкладывал в готовку всю свою душу, и Зоро скрутило от мысли, что он чуть не лишил команду чего-то настолько искусного, как приготовленная им пища. Он согнул пальцами ложку, сжимая с такой силой кулак, что кисть, кажется, заклинило, и заохавший снайпер подорвался со своего места. – Не нервничай, – невпопад лепетал он, разминая старпому ладонь, – все хорошо… Да, Зоро доставлял слишком много проблем своей внезапной несостоятельностью не то что, как старпома, как члена команды. Призванный оберегать их, защищать и бдеть над их сном, не позволять им идти ко дну, он тянул их вниз к морским королям. На языке у Ророноа стало горько. Звякнувшей на поднос ложке аккомпанировал полный облегчения вздох длинноносого. Зоро размял затекшие пальцы и принялся за онигири, слепленные явно женской рукой. Снайпер кусал губу, и отводил взгляд, будто собирался сказать о чем-то, но не решился, и, пообещав забрать посуду после того, как Зоро закончит, покинул воронье гнездо. – Вы оба такие упрямцы, – донесся его голос из-за двери, и старпом невесело хмыкнул. Усопп говорил о нем и о коке, и Зоро действительно повезло, что Санджи оказался достаточно упрямым, чтобы не помереть от нанесенной ему раны. Для самого же кока упорство Зоро в этом вопросе везением определенно не было.

***

Степень своего упрямства блондин продемонстрировал на следующий день после завтрака. Поднос с тарелками и чашкой с недопитым чаем пришел забирать Брук. И из его оборванных, порезанными неуместными смешками «йохохо», и воплями восхищения по поводу мужественности «Санджи-сана» Зоро узнал, что Нами обожгла ладонь, когда готовила, и попыталась скрыть полученную в борьбе с кухонной утварью травму от Эро-кока, но не преуспела. Обнаружение у девушки раны, полученной ею в процессе выполнения обязанностей, которые надлежало выполнять ему, мобилизовало еще не оправившегося Завитушку, и аккурат после окончания завтрака все посторонние были выставлены из камбуза. Само собой, рвения Санджи вернуться в привычную среду пышущих жаром кастрюль и сковородок Чоппер не одобрял, но лишать кока удовольствия выполнять его любимую работу, которого он был и так достаточно долгое время лишен, казалось олененку невообразимо жестоким. И, раздираемый противоречиями, маленький доктор, заперся в лазарете, где травил расшатанные нервы настойкой валерьяны, а найти управу на взбунтовавшегося повара никто больше не мог. Зоро понимал это, как «никто не хотел». Круг солнца, желтый, как недоспелый мандарин, плыл к зениту, на море дребежащим маревом опускалась жара. Зоро шатался по палубе, маясь от безделья и скуки и топил тревогу в своей крови. Из камбуза доносились аппетитные запахи, манившие Луффи, как блестящий крючок изголодавшуюся рыбу, но нервировать кока, и так взявшего на себя слишком многое, он не хотел и, не имея возможности приблизить время обеда, нервно топтался поблизости. Зоро никто ничего не говорил. Он ловил на себе взгляды команды, и Френки пару раз кивком указал ему на двери камбуза, но прямых словесных указаний не поступало. Все, вероятно, ждали, что Зоро, устав наконец валять дурака, ворвется на кухню, разнесет там все в пух и прах в пылу когда-то ежедневного ритуала драки с коком, а потом приволочет Завитушку, уставшего и выдохнувшегося, в лазарет и сдаст на руки Тони-Тони. И ожидание командой этого было настолько ощутимым, что Зоро казалось, он мог бы снимать его с себя, как водоросли. Взгляды ребят кололи и резали, они требовали от Зоро действий, которые, он считал, больше не были в его компетенции, и Ророноа находил странным, что действенной мерой воздействия на Санджи команда по-прежнему считала его. Скорчив серьезную мину, Луффи на правах капитана мог бы приказать ему, Нами или Робин могли бы просто попросить его об этом, и у блондина не осталось бы никакого другого выбора, кроме как последовать их воле послушной овцой. Но все делали вид, будто бессильны против желания блондина стоять у плиты и разрушать свое только начавшее крепнуть здоровье, и будто только у Ророноа была какая-то власть или возможность повлиять на принятое коком решение. Они придерживались такой тактики до самого обеда, когда, кидая мрачные взгляды на суетящегося блондина, уселись за стол. Чоппер хлюпал носом, и ковырялся в тарелке без аппетита, но, как и все прочие, не предпринимал ничего, чтобы воспрепятствовать вопиющему нарушению прописанного им коку постельного режима. Все смотрели на Зоро, решившегося на совместное принятие пищи с командой из усугубившегося чувства вины и отчасти из любопытства – смотрели украдкой и краем глаза, но эти случайно пойманные на себе взгляды Ророноа чувствовал всей кожей, будто в нем прожигали мириады дыр. А кок стоял на ногах подчеркнуто стойко, будто его превратили в восковую фигуру, и, вопреки своему откровенно паршивому виду, улыбался сухими и покрытыми сухой коркой, точно у старика, губами. Он ни разу не пересекся с Ророноа взглядом, но когда он ставил перед ним тарелку со вторым блюдом, то оперся на плечо Зоро рукой – жест не привычный для их отношений, врезался зеленоволосому в кожу и мышцы, словно клеймо. Ророноа понял все: Санджи схватился за него, потому что чуть не упал, но сумел оставить свою неловкость почти незамеченной, и, повинуясь прихоти своей гордости, выбрал меньшее из двух зол, предпочтя обнажить приступ слабости перед кем-то одним, чем перед всей командой разом. В этом чувствовалось что-то неуловимо доверительное: стремящийся справится со всем самостоятельно, кок будто открыл Зоро страшный секрет – демонстрируя нечеловеческую волю к жизни и выносливость, Санджи оставался человеком, и Зоро, дождавшись конца трапезы, хрипло предложил свою помощь в мытье посуды. Беспрецедентное предложение, вышедшее из горла Зоро неуверенным полушепотом, повисло в безмолвии камбуза, попало в уши не успевших покинуть его ребят, и Ророноа нашел на лице Луффи одобрительную улыбку. Вылезающий из-за стола Френки хлопнул зеленоволосого напоследок по спине и что-то удовлетворенно хмыкнул, и это придало Зоро уверенности. Санджи долго не сводил со старпома взгляда, будто до конца не был уверен в серьезности его намерений оказать помощь, но все же согласно кивнул и поплелся к плите, позволив зеленоволосому убрать посуду со стола самому. На какое-то время камбуз погрузился в грохот тарелок, которые Зоро полоскал в раковине. Изрядно утомившийся за день, Санджи молчал, хлопотал над поставленным на газ еще до обеда бульоном, превращая его в нечто определенно восхитительное, а Ророноа не находил в себе решимости соорудить в сложившейся атмосфере неловкости какой-нибудь мало-мальски непринужденный разговор. Посуды была гора, но Зоро не спешил, сам не понимая почему. Он вытирал тарелки медленно и медленно составлял их в шкаф, умышленно задерживаясь в одном помещении с Санджи дольше необходимого. Зоро не знал чего конкретно он ждал, и как бы поступил, когда закончил бы свою работу, но тело кока наконец его подвело. Ророноа лишь краем глаза заметил, как дрогнули руки блондина, а он сам побледнел еще больше, чем был, и рубиновые крошки крови из порезанного пальца упали на деревянную доску. Зоро застыл в недоумении (кок был слишком ловок на руки и на памяти старпома не резался при готовке) и поэтому не двинулся с места, наблюдая, как тянется блондин к принесенной Нами на кухню аптечке, сумев заставить свое тело двигаться лишь тогда, когда Санджи, выронив белый сундучок, опасно пошатнулся. На руки Зоро кок практически упал. Дыхание у него было шумным, на лбу и шее проступили крупные капли пота. Санджи, прикипевший к готовке душой, из чистого упрямства работал на износ, и подобный исход его рвений был более, чем предсказуем. – Тебе... Лучше присесть, – разбивая голос о неуверенность посоветовал старпом Санджи, и, когда тот кивнул, внутренне содрогнулся. Послушный, неагрессивный и не пытающийся делать все наперекор кок был ему чужд, и вызвал у Зоро беспокойство и опасения за его жизнь, чаша которых за последние дни и без этого была полна. Санджи осел на стул, к которому его подвел Зоро с тихим выдохом. Следовало доволочь его до дивана, но слишком взволнованный старпом не сообразил сразу, да и вид блондина не внушал уверенности в его способности преодолеть оставшееся до софы расстояние. Кок вытянул ноги и прислонился к ребру стола, принимая максимально устойчивую позу. Его глаза были затуманены, но он сумел сфокусировать взгляд на зеленоволосом и беззвучно одними губами пробормотать нечто похожее на «спасибо». – Скажи мне, что делать и... Я закончу, – неловко предложил Зоро все еще сжимая его плечо. Санджи сощурился, будто решал, достоин ли зеленоволосый такой чести, но, видно, слабость, устроившая в его голове настоящую качку, не предоставляла ему богатого выбора, и, шумно сглотнув, блондин согласно прикрыл веки. – Морковка и лук, – прохрипел он, не открывая глаз и не отстраняясь от лежащей на его плече руки. – Докрошить и вкинуть в кастрюлю. Потом прикрыть крышкой. Справишься? Зоро хотел кивнуть, но шея одеревенела. Он прокашлялся, прочищая саднящее горло, и неуверенно разорвав тактильный контакт отступил к столу. Растерявшись на мгновение, он потоптался возле плиты, поднял аптечку и протянул ее коку. Санджи принял ее дрожащей рукой и уложил себе на колени, но от дальнейшей помощи отказался, и, предоставив ему возможность разбираться с наложением пластыря на порез самому, Зоро вымыл в раковине руки. Он старался не оборачиваться на блондина, чтобы не выдать свою излишнюю нервозность – судя по звукам открывающейся аптечки, Санджи вполне справлялся самостоятельно, и Зоро с уверенностью взялся за нож. Он докрошил уже початый блондином лук, и принялся за морковь, когда Санджи вдруг оказался рядом. Он либо почувствовал себя лучше, либо решил проконтролировать действия зеленоволосого, но он стоял на ногах относительно твердо, и Ророноа решил не придавать особого значения его желанию вернуться в рабочую колею. С коком было непросто справиться, и сам факт того, что Зоро только что удалось заставить его передохнуть был чем-то вроде достижения, и пока Санджи не собирался падать в обморок или пытаться вернуться к готовке, старпом решил позволить ему наблюдать. Какое-то время следя за методичными мазками лезвия, ровно кромсающего морковь, Санджи молчал, но когда Зоро покончил с одной из половин корнеплода и взялся за второй, тихо проговорил: – Смотри, – голос блондина был глух, будто слова давались ему с трудом, – разве нож не младший брат катаны? Стук ножа о доску прекратился прежде, чем Зоро сумел это осознать. Он замер, отрывая взгляд от сверкающей острой стали и переводя его на кока, но так и не смог посмотреть ему прямо в глаза. – Глупости, – сухо парировал Ророноа, смотря Санджи куда-то висок. – Совсем не похоже на меч. Такое сравнение придет в голову лишь дилетанту. Губы блондина тронула печальная улыбка. – Только вот руки твои говорят другое, – грустно заметил он, и Зоро вдруг понял, что его ладонь и пальцы свело дрожью, как при лихорадке. Ророноа нервно откинул нож, и тот зазвенел по столешнице – звук падающего оружия и чести мечника, преследующий старпома в кошмарах уже который день. Дыхание у Зоро сбилось, как после хорошей драки, он почувствовал, как взмокла его спина. Старпом сгорбился, опираясь о столешницу обеими руками, а Санджи стоял рядом совершенно ровно и буравил зеленоволосого тяжелым взглядом. – Не в душе мечей дело, – твердо припечатал он, будто выносил судебный вердикт. – Это твоя душа не на месте. Слова блондина казались Зоро странными и дикими, они били куда-то глубоко, и, чувствуя их меткость и правоту, Ророноа неистово хотелось сказать что-нибудь против. Но он молчал, не находя другого подходящего оправдания ситуации. – Эта проблема… она в тебе, – в голосе Санджи печальном и сочувствующем Зоро нащупал нотки мрачного торжества. – Я был прав – это не мечи не хотят принимать тебя. Это ты не желаешь принимать их. Выводы кока были нелепы, и даже подкрепленные сомнительным доказательством они не нравились Зоро, отчасти из-за того что заставляли пошатнуться его собственную уверенность. Он выпрямился, душа непонятный ему ужас глубоко в себе. Ему все еще было тяжело дышать, а руки колотило крупной дрожью, и другого объяснения, кроме высказанного коком, этому не было. Ломано-криво, но теория Санджи походила на правду, неуловимую, но ясную, как тонкий луч солнца, пронзивший туманный день. За нее нельзя было ухватиться, да и, по правде сказать, Зоро было страшно развивать мысль, что не мечи отказались от него, а он сам. По собственной воле соорудил из оружия крест на своей мечте и, не способный признать собственное решение, прикрывался нелепой отмазкой. Конечно, катанам плевать, чья кровь лобызает их лезвия – не плевать было Зоро, и изначально причина была только в нем. – Тебе, возможно, комфортно в этом чувстве вины, но я хочу, чтоб ты знал и зарубил себе на носу: никто не винит тебя в произошедшем. Как видишь, я живой, – Санджи неопределенно махнул рукой, будто хотел изобразить что-то жестом, но не сумел из-за скованности движений. Зоро поморщился. – Конечно, я не в самой лучшей своей форме сейчас, но и ты тоже… так что… Разве не достаточно того, что мы живы? Кок закусил губу, и запнулся, подбирая слова. Лоб у него был мокрым, а его глаза лихорадочно блестели, и можно было не сомневаться, что Санджи сделал для усугубления своего состояния достаточно, чтобы сегодняшним же вечером вернуться назад в лазарет, и Ророноа находил бессмыслицей отрицать причинно-следственную связь. Это из-за Зоро кок был лишен возможности заниматься любимым делом, и истосковавщись от безделья рвался на кухню, не выздоровевши до конца. Это из-за Зоро готовку взяла в свои руки Нами, из-за него она обожглась, и это из-за него кок оказался здесь, взвинченный до предела и готовый работать вопреки дурному самочувствию. – Мне не достаточно, – проскрежетал Зоро. Ему было недостаточно едва теплящейся жизни в груди каждого, кого он взялся оберегать. Его накама должны были быть не просто живы, они должны были быть здоровы, и этот дурной, несносный кок тоже должен был быть совершенно здоров, ведь, в противном случае, само нахождение Зоро здесь на корабле теряло свой смысл. И уж точно Зоро не должен был причинять им боль и ранить, а по всему выходило, что делал он только это. Но эти мысли не хотели даваться Зоро в слова, он поломал предложения в обрывочность слов, и устав слушать, Санджи сомкнул веки и поднял руку, призывая Ророноа замолчать. У кока, должно быть, вновь кружилась голова, он опирался ладонью на стол, но прежде, чем волочь его за шкирку к Чопперу, Зоро чувствовал, что в кои-то веки назревший разговор следовало довести до конца. – А с чего ты взял, что мне не в чем винить себя? – поинтересовался Санджи. – Твое состояние… Разве не я тому причина? Раны на теле можно подлатать, смотри, Чоппер делает это весьма неплохо. Но как быть с твоей неспособностью держать мечи? Что-то я не вижу дыры, которую можно было бы заклеить. Я не вижу, но знаю, что виноват в этом я. Почему ты не обвиняешь меня? Твоя ли заслуга, что ты рубанул меня поперек, когда будучи ослепленным наугад на противника замахнулся, а не стоял и не дожидался, пока на тебя нападут? Или врага, который победы ради на подлость любую готов был? Ророноа с трудом вдохнул ставший ему комом поперек горла воздух. – Или моя? Что я перед тобой оказался в тот момент, когда у тебя ни малейшей возможности не было ни обстановку оценить, ни остановиться? – наседал Санджи. – Так чем моя подлость лучше песка в глаза? Сходилось, все чертовски паршиво сходилось. Зоро сжал в кулаки ладони, а кок кусая губы до красных, проступивших из-под сухой корки капель, все не затыкался. – А теперь что? Ты посмотри на меня, посмотри, я живой. Из нас двоих сейчас погибаешь ты, и от этого у Чоппера лекарства нет. Зоро вытер о штаны взмокшие ладони. Он явно сдавал позиции в этом споре, внимал словам кока, будто истине, хотя должен был стоять на своем до конца, но он прогибался, потому, что потребность быть оправданным брала верх над чувством ответственности, и бороться с этим у Зоро не было сил. – Ты не сделал хуже, – выговорил он. – Я это заслужил. О чем бы ни распинался кок, какими бы ни были обстоятельства, Зоро совершил страшное, и должен был принять расплату за это, но будто читая его мысли, Санджи приоткрыл глаза и, не без труда сфокусировав на лице Ророноа взгляд, мягко и тихо проговорил: – Твоих страданий достаточно. Я имею в виду, мы оба наказали сами себя, но теперь, когда я в порядке, почему бы тебе тоже не прийти в норму? Мы оба… вытрепали команде все нервы, но сейчас ты бьешь собственный рекорд. Если ты веришь, что отказавшись от мечей, чем-то сможешь помочь нам, то ты не прав. Если на нас нападут, представь… Всегда-всегда, мы полагались друг на друга в бою, а теперь? Неужели ты можешь просто взять и подвести нас из-за глупых домыслов? – Я подвел всю команду, когда ранил тебя! – голос у Зоро сорвался в хрип, а в глазах помутнело. Слова были страшными, они несли в себе саму суть, которую отрицать было нельзя. – Это не только твоя боль и твоя рана, на твоем месте мог оказаться любой, даже твоя обожаемая Нами! – Она в порядке, – сухо процедил кок, – и уж поверь, она будет в большем порядке, если тех, кто способен ее защитить не станет меньше на одного. Этот разговор… стоит мне дорого. Это не так просто караулить тебя здесь весь день! Не так просто было убедить всех позволить мне это сделать! Зоро посмотрел на кока с недоумением. Блондин испустил тяжелый вздох и наклонился в сторону опирающейся на стол руки. – Ты ведь сказал, что выбрал бы путь искупления вины, так что же? – хрипло прошелестел он. – Теперь, когда ты знаешь, что убегаешь вместо того, чтобы бороться, продолжишь убегать? Прятаться ото всех, заставлять выманивать тебя из твоих убежищ? Ророноа отрицательно покачал головой. – Подводить друг друга… – Санджи шумно сглотнул, – хреново, но иногда это не зависит от нас. Мы должны делать все, чтобы такого не случалось, но такое… случается. Черт возьми, неужели мы никогда не подводили друг друга прежде? Помнишь, я волок тебя на спине полубессознательного истекающего кровью после твоего «братания» с Кумой? А ты бормотал все: "не случилось ничего, не случилось", а за тобой красная дорожка, только что не ковровая. Я тогда на себе волосы рвать был готов, за то, что проглядел твой удар и позволил себя вырубить. Что не остановил тебя. Не уберег. На ногах не удержался, не выстоял. Мне что, ходить разучиться нужно было? Зоро потупил взгляд. – Это разное, – глухо возразил он. – Это мой выбор был. – Перед тобой вскочить, защищая псевдо-барышню, тоже мой выбор! – парировал кок. – Понимая, что ты можешь ранить меня, понимая, что меня может ранить она... он. Это мой выбор. Ророноа промолчал. – Я простил тебя. Не из жалости или чего-либо... Это несчастный случай. В котором мы виноваты оба, виноваты – да, но… Этого больше не повторится. Плохой опыт тоже опыт, правда? – кок вопрошающе заглянул мечнику в глаза, и, не добившись от него ответа, по-доброму усмехнулся, и, выровняв осанку, дружелюбно раскинул руки. – Иди сюда, глупый мечник. Иди сюда, пока я не плюнул на рану и не превратил тебя в отбивную с гарниром из брокколи. И наблюдая пошатывающегося, размочалившего собственные губы в кровь, Завитушку, Ророноа, наконец, понял: кок жертвовал собой, а команда, послушная его идиотскому плану, рисковала его жизнью, чтобы «вернуть к жизни» Зоро. Они не игнорировали зеленоволосого, и не позволяли Санджи изображать бессмысленное геройство у кухонной плиты – они ждали, когда старпом возьмет себя в руки и, отпустив угрызения совести и свой страх, вернется. А ведь и правда, за обедом Нами не чувствовала ни малейшего стеснения в движениях, ловко орудовала перебинтованной рукой, будто та не болела вовсе, и вся команда не раз за этот день недвусмысленно намекала Зоро, где ему следовало бы быть. И ложь, эта маленькая уловка привела Зоро на камбуз, усадила его за стол и открыла ему глаза на реальный порядок вещей, на необходимость каждого на этом корабле друг в друге, на необходимость Санджи Зоро. На необходимость Зоро во всех них. Это подстроенное свидание Ророноа с его самым страшным врагом – последствиями его ошибок должно было стать очередной преградой, которую старпому пришло время преодолеть, и, не дожидаясь, пока кок упадет на пол, распяв себя в ожидании неловких, но так необходимых им сейчас мужских объятий, Зоро сделал шаг вперед. Рухнув своей грудью мечнику в грудь, Санджи болезненно и коротко выдохнул, но не отстранился, прижался крепче, крепче сомкнул руки за спиной мечника, лицом уткнулся в его плечо, оставляя перепачканными кровью губами на белоснежной майке Ророноа красный, как поцелуй продажной портовой девки, след.

***

Усопп нервно заламывал руки, и что-то бормотал, не сводя напряженного взгляда со спины Зоро, Френки крикнул что-то «суперподбадривающее», но остальная часть команды к счастью хранила молчание. Кок держал в руках Вадо, как самую легкую из катан, и Зоро подходил к Санджи нерешительно, будто ему предстояло вытянуть меч из камня, а не из его рук. Ророноа не имел права провалиться, когда вся команда возлагала на него свои ожидания, и Мугивары прекрасно знали об этом, и от их взглядов и теплых улыбок у Зоро потела спина и ладони. Он шел к своему родному оружию, будто собирался отдать шею гильотине, неуверенный и дрожащий – так нелепо и стыдно. – Ничего страшного, если у Вас не получится, – произнесла Робин, наблюдавшая за действием со второго яруса. – Вы попробуете еще раз. И если нужно будет – еще. – Мы поддержим тебя, Зоро, – пообещал Луффи, и старпом сглотнул горчащую слюну и положил дрожащую руку на рукоять меча, не решаясь действовать дальше. – Ты справишься, – пообещал ему кок, выдыхая прозрачные облака дыма, и накрывая ладонь старпома своей, сопровождая движение его руки. Обычно мгновенный процесс обнажения катаны, казалось, длился вечно. Санджи улыбался Зоро одними глазами, в которых по-доброму искрил смех, и завороженный этим Зоро совсем не смотрел на свою руку, которая действовала уже по инерции. Ророноа так и не ощутил пугающей его тяжести меча, только свободу, когда оружие покинуло ножны, как покидает свою пещеру дракон. Будто продолжение его руки, Вадо лежала в ней спокойно и ровно, и Зоро не сдержал облегченного выдоха, выбитого из его легких хлопком ладони Санджи по его плечу. И поднятая над его головой сталь засверкала.