Книги на Перекрестке

Лорна заплакала, когда ей поднесли ребенка: девочка. Дарра заплетающимся от усталости языком начала говорить: ничего страшного, нас же миновало, не думай сразу о плохом. Сестра рожала тяжело, и теперь, когда она наконец разрешилась от бремени, силы будто разом кончились. Впрочем, спокойствия не пришло, не захотелось с облегчением выдохнуть, обменяться улыбками. Потому что, как ни крути, Лорна и правда родила девочку – и словно впервые подумала о том, что это может значить, хотя знала всегда. Два года назад Дарра нашла среди своих инструментов записку. После – долго еще с подозрением косилась на тех, кому жаловалась, что дела обстоят не так хорошо, как хотелось бы. Но записку, написанную уверенной рукой того, кто называл себя Соловьем, сохранила. Подумала, посомневалась – и оставила в условленном месте ответ. Сперва от нее многого не просили – ничего, кроме слов. Расшифровать знаки, которыми пользовались разведчики, написать, как далеко на поверхность уходят их патрули и нет ли в чем нужды. А потом – ее спросили о главном. С того мгновения, как Соловей впервые оставил ей то, о чем она просила, Дарра знала, что так будет. Она рисковала, не избавившись от записки, и еще больше – ответив на нее, но тяжесть этих проступков несравнима была с тем, чтобы поведать чужаку о секрете, который ее предки поклялись чтить и хранить, пока не кончится мир. В тот раз она думала дольше. Следующее письмо Соловья было еще хуже. Вежливое, как всегда, оно не торопило ее – но никто не смог бы поторопить приход того времени. Дарра просыпалась ночами, слыша в шарканье за стенами шаги предков. Говорила себе, что Соловей спрашивает о том, чего она не знает и знать не может. Плакала, глядя на свои истощающиеся запасы. Когда пришло то время, она вызвалась в Провожающие. У Гудрин не было близкой родни, и оспаривать просьбу никто не стал. Как водится, они прошли через весь город. Камнедробильщики несли Гудрин на руках – в прошедшем году она попала под обвал, переломавший ей дюжину костей в ногах. Ей на горе, ее откопали. Раны закрылись, а боль осталась, и ходить она больше не смогла. Провожание – грустный ритуал. Никого не удивило, что Дарра была белее мрамора. Место, куда их проводили, было раньше, похоже, торговой площадью за стенами города. В истертой мозаике под ногами не угадывалось сюжета, но когда-то она была идеально круглой. Камнедробильщики натянули скрепленный позолоченными стяжками трос – каждый их них взялся за него хоть одной рукой – и где-то в глубине раздался гул. Они сделали это еще дважды, а потом вернули трос на место и молча ушли. Оставшись одни, Дарра с Гудрин молились предкам. Дарре хотелось уйти поскорее, но она выслушала все, что Гудрин хотела сказать. Когда иссякли рассказы, она дала ей зелье, и Гудрин впервые смогла улыбнуться – отпустила боль. Дарра оставила ее, сонную и одурманенную, отошла подальше и забралась по сколотым бокам камня на возвышенность. Легла, всем телом вжавшись в острые грани, стараясь стать незаметной. Она смотрела лишь одним глазом, и все же ей хотелось зажмуриться. Зря она боялась, что Гудрин говорит слишком долго. Прошло не меньше часа, прежде чем Дарра скорее почувствовала, чем услышала движение подъемника. Беззвучно молясь, она глядела на единственный не заваленный взрывами туннель. Появившееся оттуда существо разочаровало ее, она воображала его страшней. Это был самый высокий гарлок, что ей доводилось видеть, в головном уборе, похожем на корону, делавшим его еще выше. На длинных руках и деформированных многосуставных пальцах тускло блестело старое золото. Он показался Дарре уродливей, чем обычные твари – потому что в его лице, в самой манере двигаться осталось что-то неуловимо человеческое. Когда-то его родила женщина – не одно из существ, в которые превращаются те, кого оставляют в этом кругу, если им не повезет выжить. Тот, с кем предки Дарры когда-то заключили договор, шел к Гудрин, и за ним по пятам следовали покорные ему твари. Стараясь не издать ни звука, Дарра, царапая руки и лицо, тихо соскользнула вниз и отправилась обратно в Кэл-Шарок. Она не ответила Соловью. Кончились травы, которые он присылал, и Дарра знала – близится время ее Провожания. Дарра присела у кровати сестры, вытерла вспотевшее лицо и всплакнула сама.