Книги на Перекрестке

Письмо лежало у него в нагрудном кармане, обжигая обещаниями. Нежные слова, бесстыжие признания; он касался бумаги через ткань, вспоминая иные прикосновения. Накануне они едва смогли расстаться: он уже прощался, расправляя складки мантии, а потом они целовались в последний раз – и еще, а потом еще раз, ткань сминалось под пальцами, и это выигрывало им еще несколько минут. Это письмо было одним из первых; он перечитывал его бесчисленное количество раз, места сгибов истончились до полупрозрачности. Ровные строчки напоминали ему, как они путались в рукавах, как тяжело дышали, замирая всякий раз, когда слышали шаги за дверью. Письма, что были позже, смаковали ночные свиданиях втайне и встречи в Центральном Соборе, где они не решались обменяться взглядами, они дразнили его тем, что он спит с soporati и тем, как громко он стонет, если приласкать за яичками, они признавались в голоде по его пальцам и его языку; они описывали его таким, каким он сам себя не знал. Но это письмо впервые – как и все, что были после него – начиналось со слова amatus. Он любил его витые очертания на бумаге, и то, как оно звучало, когда он позволял себе произнести его вслух, вжимаясь губами в соленую от пота кожу. Оно вызывало воспоминания о мятых простынях и натертых коленях, о пальцах в волосах и вкусе смазки на языке. Оно принадлежало ему по праву, и он принес его с собой, когда вместе с родителями вошел в дом своей будущей жены. У Аквинеи Талрассиан были прозрачные серые глаза, а открытая шея некрасиво, пятнами, покраснела. Галвард поцеловал ей руку, она склонила в легком поклоне голову с высокой прической. Между ними все было решено – задолго до их встречи, в кабинетах и термах, на званых ужинах и в совсем иных, чем его – неискренних и деловых – письмах.     Та, что называла его amatus, никогда больше не писала ему и забрала это слово с собой в могилу.   – Ливия Гернадис, – произносит Дориан с издевкой. – Как же, слышал. Больше не о ней самой, конечно, ей сколько – пятнадцать? О ее семье. – Ей недавно исполнилось двадцать один, – говорит Галвард. Дориан фыркает. Он зол и немного пьян, хмурит брови, нервно барабанит пальцами по вышитому золотом подлокотнику. – Нам всем иногда приходится делать то, чего мы делать не хотим, – произносит Галвард, стараясь быть мягким, непохожим на собственного отца. Даже если слова Дориана не идут ни в какое сравнение с его тихим протестом, всего лишь тонким листом бумаги в нагрудном кармане. Даже если его сын предпочитает компанию мужчин. – Правда? – говорит Дориан, улыбается с издевкой. – Что ты можешь об этом знать? Он стремительно поднимается из кресла и оставляет Галварда наедине с воспоминаниями.