В каждом взгляде и вздохе

− Почему? Джон озадачен, безуспешно пытается найти хоть какие-то эмоции на лице Молли, но не находит. Ничего, ей же не плавать, это всего лишь издержки ее профессии. Молли просто молчит, глядя на такой бесконечный город живых мертвецов в огромное окно в ее собственном кабинете в собственном отделении онкологии. Она не думает, не выдерживает ту самую драматическую паузу, которой учат все те глупые мелодрамы, что так сильно любит ее повзрослевшая дочь, не кидает всю правду в лицо бывшего компаньона гениального детектива. Гений давно лежит в мокрой черной земле, и в этот раз все по-настоящему, в этот раз можно обойтись и без спектаклей. − Почему? − эхом, неосознанно, не слыша собственного голоса. Джон пытается ответить на риторический вопрос, он не верит, в голове не укладывается, как можно не заметить собственную болезнь. Немолодая Молли усмехается и смотрит на совсем немолодого Джона, у него глаза с поволокой грусти, а уголки губ опущены низко-низко и уже никогда не поднимутся. Еще бы, улыбаться после такого. Джон всегда был слишком добр для медицины, но на его законное место в писательской нише охотился кто-то другой, некто обосновался и в его жизни, влияя на взрослого сына, который с головой ушел в мир жестокой политики. − Почему? − голос Ватсона севший, нет в нем и намека на былую веселость его характера. Молли молча смотрит на него, изучает. Когда они в последний раз виделись? Десять лет назад? Эмили, ее дочери, тогда еще не было и восьми лет, вряд ли она помнит белокурого мальчишку лет на шесть-семь старше ее. У этого мальчишки уже есть семья, годовалый сын и, как кажется бывшему патологоанатому, любовница лет девятнадцати, ведь у многообещающих политиков всегда есть любовницы на несколько лет младше их самих. Ей ли не знать об этом. Молли смотрит на него вот так и видит перед глазами своего мужа, тоже политика, у которого есть молодая любовница. Пятидесятилетний Бенджамин с усталыми мрачными глазами в темно-синем деловом костюме сидит напротив нее, прячась в теле Ватсона, она пугается на секунду и еще раз усмехается, оставляя немного злобный смешок у себя в голове. − Сколько мне еще осталось? − Джон трет руки друг о друга, смущенно положив их на колени. Ему некомфортно здесь. Светло-зеленый оттенок стен, букет голубых гортензий на столе Молли, мягкий черный кожаный диванчик в углу, неудобный стул с бледно-оранжевой обивкой и Молли, такая чужая в собственном кабинете. Какого черта она вообще ушла в онкологию? Точно, предвыборная кампания мужа принесла бы больше результатов, если люди узнали, что его любимая жена помогает другим бороться с раком. Все ради победы, все ради избирателей. Они обычно с радостью глотают эту сладкую ложь. Молли почему-то волнуется, набирает воздух в легкие и уверенно, без дрожи в голосе говорит: − Максимум год. Слышно, как в коридоре бегают медсестры и санитары, как разговаривают врачи, спеша домой или к своим пациентам, больница − огромный живущей собственной жизнью клубок переплетений человеческого горя и трагедий. В ее кабинете тихо, за окном шумит город: потоки машин, цунами из людей, штормы из чужих голосов. Молли, не находя себе места, начинает просматривать уже давно выученные наизусть карты своих подопечных. Медсестра должна прийти с минуту на минуту, но Джон, кажется, и не думает уходить. Он сидит, тяжело дыша, и онколог понемногу чувствует раздражение, подступающее к горлу. Молли, в который раз за свою семейную жизнь, жалеет, что тогда в угоду мужа сменила специализацию. У мертвых не бывает вопросов, истерик, обид, трупам уже все равно, что будут делать с их органами и от чего они умерли. Джон молчит, во второй раз в жизни растеряв всю свою драгоценную браваду, он пытается осознать сказанное. Осознания нет, как и лечения. Ватсон протягивает ладонь, чтобы забрать бланк с рецептом на болеутоляющее, и Молли краем глаза замечает, что у него отнюдь не год, а намного меньше. В этот раз она не сдерживается и злобно усмехается, а смешок вырывается из горла сам по себе, честно-честно, тут нет ее вины. Вот и конец великих сыщиков с Бейкер-стрит. Такой банальный, слишком обычный для этой парочки. Молли всегда думала, что Шерлок с Джоном найдут свою смерть от пули «доброжелателя», а не от обыкновенного инсульта или рака. Даже смешно. − Увидимся, − Джон встает и тяжеловатой походкой направляется к выходу. Дверь открывается и в кабинет влетает студентка-практикантка лет двадцати двух, она, сбиваясь, гулко глотая воздух, с трудом, наконец, произносит: − Миссис Дуглас, пациент в двести второй только что скончался. Рыжая девушка вот-вот заплачет, а Молли вспоминает себя в тот день, когда ее первый живой пациент превратился в мертвого. Джон выходит, громко выдыхая, совсем скоро он станет тем самым мертвым пациентом из двести второй.