Заточенный топор

- Все дело в том, чтобы найти на дереве особое местечко, - говорит Эльза Мэйсон своей шестнадцатилетней дочери. Утром перед Жатвой они вместе обследуют невероятных размеров сосну, которую, казалось бы, просто невозможно повалить. – И как его найдешь, начинай как следует, ритмично по нему долбить, и этот старый сукин сын по-быстрому завалится. Джоанна поднимает бровь и усмехается. - Мама, да ты все брешешь. Ты просто будешь его подрубать, пока оно не упадет. А в каком месте это делать, вообще не важно, главное, вырубить клин, чтобы оно свалилось в нужную сторону. Без малейшего предупреждения Эльза резким движением тощей, мускулистой руки посылает в ствол один из своих небольших топориков, которые она вечно таскает в кожаном чехле на бедрах. Сталь глубоко втыкается в кору, а топорище заметно дрожит. - Ты правда так думаешь, безмозглая? - криво ухмыляется она своей дочери. Глубоко посаженые карие глаза сверкают диковатым блеском, подначивая дочь не пасовать. Джоанна ей отвечает той же кривой ухмылкой и мечет в дерево свой топор. Он втыкается сантиметров на тридцать пониже, чем материнский, и вибрирует в стволе намного, намного дольше. - Что думаешь? Скоро оно повалится? Да вот же оно – то самое местечко. Так что я его срублю - глазом моргнуть не успеешь, и потом ты достанешь наш завтрак. Вытащив маленький топор из древесной плоти, она берет в руки его здоровенного собрата, которого таскала за спиной, и принимается рубить. Джоанна смотрит на нее с недоумением. - И что нам мешает взять двуручную пилу? Топором ты будешь тут стучать до морковкина заговенья, а я уже проголодалась. - Хочешь проторчать тут все утро и всю дорогу глотать опилки – валяй. Вот только лучше сделать это, как я тебе толкую – так намного круче, безмозглая. Гораздо разумней использовать собственную тяжесть дерева, чтоб его свалить. Хороший лесоруб не тратит сил понапрасну. Жизнь и так изрядно напрягает – так чего ж не включить иногда мозг, чтобы сделать ее полегче, а? Пусть все само собой катится в нужном направлении – надо все только туда легонько подтолкнуть. Каждое их утро перед Жатвой было ужасно похоже на сегодняшнее. Они валили самое большое дерево, какое только могли отыскать, ставили об этом метку у бригадира, а потом шли домой с деньжатами, которые тратили на маленькое пиршество лишь для них двоих. Пусть денег было и не завались, но их хватало, чтобы прикупить немного бекона у мясника, свежего хлеба у булочника, десяток яиц и, главное, – целую плитку шоколада. Только годы спустя Джоанна поняла - чтобы раздобыть эти деньги, матери приходилось не только рубить деревья, но и делать кое-что еще, что именно – она могла только догадываться. Совсем недолго помахав топором, Эльза отступает от дерева и дает своей дочери шанс тоже на него наброситься. Они обе уже сравнялись в росте, у обеих - волнистые каштановые волосы и широко расставленные карие глаза. Они так сильно похожи, что многие принимают их за сестер. И не случайно, ведь самой Эльзе едва стукнуло тридцать. Такая ранняя беременность – в четырнадцать – для большинства обитательниц Дистрикта Семь означала бы смертный приговор. Никто понятия не имел, кем был отец Джоанны, и Эльза в этом никогда не признавалась. Слухи ходили, что она и сама-то не знает – мол, так много у нее водилось мужиков. Шушуканье за спиной дополняли жалостливые взгляды – ведь девчонка так внезапно осталась без матери, когда прошлой зимой в лагере лесорубов лютовала эпидемия коклюша. Никто не удивился, когда дочка полуслепого и абсолютно чокнутого Старика Мэйсона, который вряд ли смог бы прокормиться без ее же тессеров, пошла вразнос, чтобы утешиться. Никто и подумать не мог, что она сможет не только выжить после родов, но и станет главной добытчицей пропитания для себя, старика-отца и младенца. Но, когда малышка Джоанна, ревя во все горло, явилась в этот мир, ее хрупкая мать не только не умерла. Она даже слезинки не проронила. Она просто подписалась на новые тессеры, и, приходя каждый день из школы с прикрученной к ее спине дочуркой, вскоре отправлялась в лес валить деревья. План по заготовке древесины вечно был на грани срыва, и бригадиры постоянно нуждались в рабочих руках – даже не вполне легальных. Небезынтересны были им и другие вещи, которые готова была предложить им Эльза по довольно сходной цене. Деревья валились, план выполнялся, и она делала то, что считала нужным, чтобы накормить свою малышку. И первой колыбельной для Джоанны стал мерный стук топора по твердому стволу. Удача долго была на стороне Эльзы Мэйсон – ее имя так и не назвали на Жатве, хотя в последний год оно значилось на пятнадцати листках, лежащих в шаре. А еще она больше не беременела. Но этим утром удача отвернулась от нее, когда ее дочурка замахивалась старым топором, чтобы дать бой мощнейшему стволу, и вдруг почувствовала, как от внезапного рывка тяжелая железная головка вдруг соскользнула с топорища целиком. Она как снаряд пронеслась по воздуху и обухом со всей силы угодила Эльзе по основанию черепа. Через несколько часов бумажку с именем Джоанны Мэйсон вынули из стеклянного шара. Самой ее на площади не было. Миротворцам пришлось оттаскивать ее от неподвижного тела ее матери, над которым колдовали целители, отчаянно пытаясь восстановить кровоснабжение мозга. Ее публично высекли, прежде чем запихнуть в поезд. Она ни с кем не смогла попрощаться или даже захватить талисман, который напоминал бы ей о доме. Ей было невдомек, что это бы случилось все равно. Она никогда так и не достала завтрак.

***

Ее ментора звали Хвоя. Он был очень юным, непритязательным Победителем Игр примерно пятилетней давности – первым Победителем Седьмого за много-много лет, единственным, кто согласился наставлять эту истеричную, дрожащую всем телом девку. Джоанна не могла припомнить, как он победил, и сколько ему тогда было лет. Но у нее на это и времени не оставалось - на нее попеременно накатывали то приступы жестокой рвоты, то бесконечные приступы паники, то постоянная бессонница, то ночные кошмары. Капитолийский доктор еще в поезде подлатал ее рассеченную кожу на спине, но дать ей обезболивающее отказался. Для сильных средств ее психика была слишком нестабильна. Он подозревал, что под действием морфлинга она запросто может наложить на себя руки. Хвоя много часов просидел на краешке ее кровати, и все время гладил ее по голове, успокаивая ее низким мягким голосом на языке, которого она не понимала – на этом наречии говорили лишь немногие обитатели Седьмого. Он пытался уберечь ее от того вреда, что она могла себе причинить, и она даже не знала, почему. Не знала она и того, кто стал вторым трибутом из ее Дистрикта. Она просто рыдала до тех пор, пока не вырубилась из-за истощения сил, а позже проснулась с глазами, все еще полными слез. В последнюю ночь своего путешествия на поезде она уже не плакала. У нее болели почки. Глаза так отяжелели и опухли, что их нелегко было разомкнуть. Кроме того, у нее слиплись все ресницы. Руки еще тряслись. Но плакать она перестала. - Я убила свою мать, - сказала она, когда, в конце концов, смогла сесть на постели. Призрачный свет, струящийся из окна, бросал на угловатое лицо Хвои неверные тени. Он выглядел гораздо старше своих лет. Казался просто древним. - Твоя мать все еще жива. На данный момент. Джоанна замолчала очень надолго. - Она скоро умрет. Или, по крайней мере, никогда уже не станет прежней. Я ее убила. Свет за окном погас, когда их поезд нырнул в тоннель, ведущий прямо к Капитолию. - Теперь я смогу убить любого.

***

Ее стилист оказался идиотом и вырядил их деревьями. Даже не теми, которые действительно растут в Седьмом, а этакими странными плакучими ивами, которых Джоанна никогда в глаза не видела. Длинные, изображающие ветви, ленты, свисавшие у нее и у второго трибута из Седьмого по имени Джеймс откуда-то с макушки, в итоге перепутались. И они чуть было не свалились с колесницы. Зрители ржали. Джоанна плакала. Теперь ей было легко плакать, но слезы были не настоящими. Внутри у нее бушевала лишь холодная, бездушная ярость. На тренировке при других трибутах она неуклюже роняла топор, проливала краски для камуфляжа и спотыкалась о силки. Профи над ней потешались, а испуганные трибуты из других Дистриктов – жалели. Даже заморыш из Двенадцатого, сплошная кожа да кости, ее жалел. Когда подошла ее очередь выступать перед распорядителями Игр, она схватила самый малознакомый ей предмет, как оказалось - лук, и попыталась выстрелить в мишень. Для человека, который в жизни не держал такого оружия в руках, она стреляла фантастически, но распорядителям не было до нее совершенно никакого дела. А стоя в темно-зеленом платье напротив Цезаря Фликермана, она изобразила приступ паники. И он в итоге сам спровадил ее со сцены, ведь она билась в истерике. Ее капитолийский сопровождающий, претенциозный щеголь с оранжевыми волосами, чье имя она даже не потрудилась запомнить, оставил ее в покое. Джеймс и его наставник по имени Андерс оставили ее в покое. Безгласые, служанки и прочая капитолийская челядь оставили ее в покое. Она была ужасно жалкой, трусливой девкой из Седьмого. Не считая Энни Креста, никто и никогда прежде не разочаровывал так сильно чувствительных капитолийских зрителей. Да и Энни умудрилась хотя бы поначалу поддерживать приличия, а двинулась по фазе уже после начала Игр. В уединенной обстановке своей комнаты Джоанна часами упражнялась: отжималась, приседала и подтягивалась. Хвоя просвещал ее относительно того, что безопасно на Арене есть, как развести огонь и завязать надежный узел. Он демонстрировал, как из подручных средств: щепок, смолы, обрывков ткани, травы - сделать бурдюк для воды, силки, рогатку. Когда она не могла уснуть, его танцующие пальцы такое вытворяли с ее телом, что, в конце концов, она погружалась в полную блаженной горечи пропасть забвения. В краткие моменты покоя, перед тем, как она уплывала в сон, он рассказывал, как после своей победы на Играх занялся созданием скульптур. Он открыл ей свое настоящее имя и взял с нее клятву никому его не говорить. Ему было всего лишь девятнадцать. Он признался ей, что выиграл, так как смог затаиться. И был уверен, что и она сама сможет победить. Он обещал заботиться о ее матери, если это ей не удастся. И никогда ее не целовал. В утро перед Играми, готовясь отправить ее на Арену, он намотал ей на запястье кожаный шнурок. На нем висела крошечная сосновая шишка. Из таких малюток и вырастают самые большие деревья в лесу. Тайный смысл дара от нее не укрылся. Еще от шишки пахло домом. И мамой. В этот момент Джоанна позволила себе роскошь заплакать настоящими слезами. Встав на носочки, она нежно его поцеловала. - Хвоя - самое идиотское имя, которое мне доводилось слышать, - прошептала она ему прямо в губы, а потом развернулась и отправилась навстречу своей погибели.

***

Арена оказалась сосновым лесом. Она была в своей стихии. Не было трудностей ни с пищей, ни с водой. Из своей рубашки, пропитанной смолой, она соорудила подобие фляги, которую можно было легко обратно развязать и превратить в сосуд для сбора дождевой воды. Съедобные орехи и ягоды были удивительно легкодоступны. Распорядители Игр совсем ее не доставали – видать, от того, что с ней случилось после Жатвы, всем в Капитолии было настолько не по себе, что все предпочитали почти ее не видеть на экране - насколько это только было возможно. Она отлично пряталась, выжидая, пока Профи вырежут выживших после кровавой бани у Рога Изобилия трибутов. Джеймса убили сразу, как только он потянулся к топору. В первый же день их осталось четырнадцать. Каждый вечер на небе появлялось еще несколько лиц. Двенадцать. Десять. Девять. В конце концов, она и сама впервые их увидела вблизи. Они загнали в угол девушку из Двенадцатого, и она, дрожа, ждала расправы, а глаза у нее были как тарелки. Те самые глаза, которые смотрели на нее на тренировке с жалостью. Джоанна, сидя на дереве, надежно скрытая от Профи ветками, наблюдала, как они неспешно с ней разделались. Перед смертью эти огромные глаза нашли ее и, не мигая, уставились ей прямо в душу. Тем временем, потрясающе роскошная в своем сияющем садизме девушка из Первого тянула из жертвы ее кишки, внимательно их при этом изучая. Даже остальные Профи скривились от отвращения и принялись с ней ругаться. Из-за потасовки ни один из них не заметил, как поверженная девушка вытянула из лежащего на земле рюкзака два топора и с невероятным для умирающей проворством засунула их под себя. Но Джоанна заметила. Огромные глаза Двенадцатой как будто враз потухли, знаменуя этим ее смерть. Но Джоанна уже никогда не смогла их забыть. Девушка из Первого принялась на чем свет стоит поносить парня из Четвертого, и потом вся шайка быстро сорвались с места, не дожидаясь выстрела пушки. Джоанна соскользнула вниз по стволу и бросилась к распростертому телу, которое еще даже не успело окоченеть. Решив, что жертва кровавой расправы уже в мире ином, Джоанна протянула руку к едва заметному под ее тазом топорищу. Она пыталась высвободить заветное оружие, и тут в ее локоть мертвой хваткой вцепилась еще, как оказалось, живая Двенадцатая. Потрескавшиеся губы дрогнули, и едва различимый хриплый голос произнес: «Заставь ее молить о смерти». Джоанна перехватила топоры и высвободилась из ее слабеющего захвата. Почти что неосознанно она метнула свое оружие в ствол ближайшего дерева – топорище дрожало там целую вечность. Особое местечко. - Малышка, она будет вопить свои мольбы. Выстрелила пушка.

***

Профи уже убили красавицу-амазонку из Одиннадцатого, умнейшую девицу из Третьего и угрюмого, хоть и смазливого мальчишку из Пятого, когда она снова до них добралась. Она наблюдала за ними и прислушивалась, скрываясь в полом бревне, а они настороженно смотрели друг на друга, понимая, что кроме них самих никого на Арене не осталось. Никого, кроме них самих, и ее. Дождь как раз перестал поливать. - Седьмая, наверно, уже до смерти оголодала где-нибудь, сидя на дереве, - предположил мальчишка из Четвертого. - Мы должны найти ее, прежде чем разделимся. Первая посмотрела на него с неприкрытой злобой в фиалковых глазах и принялась рыскать вокруг него неспешными кругами. - Так вот что тебе насоветовал Финник? Дождаться, пока мы займемся последним трибутом, и ударить в спину? Ты не хуже меня знаешь, что кто бы из нас в итоге не остался в живых, убить эту мышь проблемы не составит. Ты же ее видел. Да она на ровном месте спотыкается. Нет уж. Разделяемся сейчас. Или, в конце концов… Не дожидаясь, пока она закончит, девчонка из Четвертого и парень из Второго уже уносятся куда глаза глядят. - В конце концов, - продолжает она, - я собираюсь сэкономить себе немного сил и времени, прикончив тебя прямо сейчас. Парень из Четвертого на полголовы выше и килограмм на тридцать тяжелее её, и у него прекрасно развитые плечевые мышцы завзятого пловца. В его руках две длинных, загибающихся к острию, сабли. И он крутит ими так, будто упражнялся в этом с детства. Но и у Первой отличный арсенал, начиная с огромной дубинки, и кончая тонким кинжалом, которым она распотрошила девушку с большими серыми глазами. У нее есть оружие и для метания, и для поединка лицом к лицу. И она продемонстрировала блестящее владение каждым из них в течение последних нескольких дней. При таком раскладе Четвертому остается только бежать. К сожалению, убегая, он со всей силы наступил на трухлявое бревно, служившее укрытием Джоанне. И под его напором оно развалилось. И она показалась оттуда, ошеломив обоих профи, а потом свернулась в клубок и зарыдала. Четвертый выпал из ступора и снова побежал. Первой понадобилась еще секунда, чтобы оценить ситуацию, и она рванула в лес за своей ранее намеченной жертвой, выкрикнув: «Скоро увидимся, мышка». - Ага. Скоро увидимся, - впервые после того, что случилось утром в День Жатвы, Джоанна улыбнулась.

***

Она обнаружила медноволосую девчонку из Четвертого, когда та пыталась подстрелить из лука кролика, хотя явно не умела пользоваться этим оружием. И она не стала тратить время: короткий бросок, и острие топора уже торчало у девчонки из спины. Выстрел разнесся эхом по Арене, когда Джоанна вернула себе оружие и вытерла кровь о траву. Несколько капель обагрили ее пальцы. Она воспользовалась ею, чтобы украсить себя косой полоской под правым глазом.

***

Блондинчик из Второго склонился над ручьем, чтобы наполнить в нем бутылку. Планолет опускался за ним дважды – второй раз, чтобы забрать начисто отсеченную голову, медленно плывшую по течению. Две полоски.

***

Парень из Четвертого оказался орешком покрепче. Решив, что девчонка из Первого постепенно всех уничтожает, он ни на минуту не терял бдительности. Он неслышно пробирался по подлеску, отчаянно пытаясь первым ее найти и застать врасплох. Джоанна следила за ним много часов, ожидая, когда он расслабится хоть на мгновенье. Но он не расслаблялся. Не останавливался, чтобы отдохнуть, поесть, попить, пописать – только смотрел и ждал. Что-то с этим нужно было делать. Она принялась шумно ломиться сквозь кусты, споткнулась о корень и упала на живот, пропахав землю носом. Оказавшись на земле, она свернулась в позе эмбриона и начала истошно хныкать. Ее было слышно в радиусе доброй четверти мили – в лесу было так тихо. И он испытал приступ стыда за то, что его единственной реальной жертвой станет эта жалкая девчонка, которой с самого начала не светило ничего. Он уже вынул кинжал, чтобы перерезать ей горло, и даже пожалел ее – от этого ему стало ужасно не по себе. Но долго это не продлилось. Джоанна перекатилась и рассекла топором его грудь. Он выглядел… удивленным. Джоанна ему подмигнула. - Знаешь, а ты бы прав. Вам нужно было броситься за мной. По крайней мере, умрешь, осознавая, что одержал моральную победу. Он так и умер. Три полоски.

***

На девушку из Первого накатывал бесконечный мучительный ужас, которого прежде ей испытывать не доводилось. Она шагала по большой сосновой роще, опасливо ступая по мягкому ковру иголок. И от бесконечной череды сосен ей деться было некуда. Она все время что-то слышала среди этих прежде безмолвных стволов: невнятный шепот, обрывки фальшиво спетых старинных песен, и, что самое жуткое, мягкий девичий смех. Непонятно, как. Но все были мертвы, кроме этой мышки. Она ожидала, что нечто ужасное, что так легко расправилось с остальными Профи, явится сюда с минуты на минуту. Она ожидала увидеть самых кошмарных переродков, которые сожрут ее наполовину, прежде чем она успеет умереть. Она ждала, и с каждой секундой ожидания внутри нее росло безумие. Не ждала она только, что сверху на нее спрыгнет эта мышка, без рубашки, зато с тремя полосками засохшей крови под глазами – триумфальными полосками. По некой причине, которую ее темная слепая сущность уловила прежде, чем рациональный ум, кровь застыла у нее в жилах. Она споткнулась и упала навзничь, и оружие рассыпалось вокруг. И в этот самый миг топор нелепой мышки засел у нее в животе. Она пыталась встать и бороться, но больше не чувствовала тела пониже топора. - У меня для тебя есть послание из Двенадцатого, сучка, - сказала мышка. С обычной легкостью, как поленья, Джоанна разделала садистку из Первого на части, кусочек за кусочком. Та умирала бесконечно долго, и тишину леса оглашали ее истошные мольбы. Четыре полоски.

***

Пока планолет уносил ее с арены, Джоанна все настойчивее, все ожесточеннее требовала увидеть свою мать, пока капитолийский доктор не вколол ей морфлинг. Она, не просыпаясь, проспала три полных дня. Кровать была теплой и мягкой. А сон - о, блаженство! – был без сновидений, большая редкость для наркотических снов. Когда, в конце концов, она проснулась и встала, то удивленно заметила, что на диване в гостиной развалился Финник Одэйр – он возлежал в позе добродушного, но вопрошающего бога плодородия. Она решила позволить ему лежать так и дальше и села в соседнее кресло. С довольным урчанием она принялась запихивать в себя шоколадные трюфели, которые ей в изобилии предоставила стоящая рядышком ваза для конфет. Он оценивающе поднял брови, заметив, как до крайности небрежно она ест. - На улицах болтают, что ты спишь со своим ментором, Джо-Джо, - было его первой фразой. Джоанна издевательски хмыкнула. Она пыталась не покраснеть. Но только что она нарезала кого-то на куски. И была надолго вырвана из обычного течения жизни. Даже не знала, жива ли ее мать. Чувства ее оказались несколько обнажены. Так что щеки невольно приобрели нежный розовый оттенок. - Почти, да не совсем, смазливчик, - ответила она в итоге, но ее словам не доставало обычных для нее напора и бравады, и они оба это ощутили. Что-то в том, как обратился к ней этот любимчик Капитолия, его красивая игрушка, заставило ее почувствовать себя невыносимо уязвимой. Она видела его по телевизору. Была наслышана о его репутации. И такой откровенной прямоты она от него не ожидала. Она сбивала с толку, особенно учитывая, что сама она сейчас могла желать лишь одного - узнать: жива ли ее мать, осталась ли она в своем уме и находится ли в безопасности. И единственный, кто мог ей это сообщить, явно отсутствовал, а последний человек, которого она ждала здесь увидеть – наоборот. Финник невесело рассмеялся. - Ему не позволяют с тобой видеться, знаешь ли. Она воззрилась на него вопросительно. Обжигающее пламя страха, который она ожидала пережить на арене, да так и не испытала, сейчас разгоралось внутри нее. - А ты-то что тут делаешь? - слова будто упали изо рта, сухие, липкие от шоколада, трепещущие от тревоги. Финик сел и подался вперед, так что его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от ее собственного. Жеманные телеведущие не преувеличивали, когда восторгались его дивными глазами цвета морской волны. - Если уж ты не занималась любовью с этим парнем, я мог бы предложить тебе заняться этим кое с кем другим, - его тон был вполне обыденным, даже веселым. Но глаза беззвучно вопили в безумной попытке предупредить: Будь осторожна! Каждой клеточкой тела Джоанна попыталась изобразить полнейшее безразличие и даже отвращение. Но это ей не удавалось. Ее шок, страх и, более всего, замешательство от того, что самый желанный мужчина Панема безуспешно пытался до нее донести, слишком обнажили все ее чувства. - Что? Почему? – она заметила, что она шепчет, невольно обнажая свою уязвимость до предела. Финник вновь возлег на диван, закинул руки за голову и уставился в потолок. -Позволь мне лишь сказать, что весьма скоро ты можешь обнаружить, насколько Капитолий неумолимо тебя притягивает своими развлечениями, - на краткий миг она увидела в его глазах годы, полные печали. Потом он моргнул, вернув себе ленивый, разнеженный взгляд, прекрасно знакомый по телетрансляции. - Захватывающими, как всегда, моя маленькая душегубица. Кстати, у меня назначена встреча с просто восхитительным молодым дизайнером, который не принимает отказов. Понимаю, сегодня у тебя интервью. Но могу предложить тебе прогуляться по крыше перед этим. Мне это всегда помогает прочистить голову. Уходя, он перевел на себя внимание капитолийского охранника, подмигнув ему, и тот отвлекся от входной двери достаточно надолго, чтобы Джоанна успела в нее прошмыгнуть.

***

Хвоя сидел в саду в окружении громко звонящих на ветру колокольчиков, обхватив голову руками. - Эти дурацкие штуки чертовски шумят, - начала Джоанна. Он успел встать, обвить руками ее плечи и поднять ее над землей еще до того, как она кончила говорить. Он зарылся лицом в ее волосы. Это было, верно, чертовски неудобно, но ему, казалось, было все равно. - Ты победила, - она услышала его шепот, полный того, что можно было назвать лишь благоговением с оттенком страха. - Не могу поверить, что ты победила. Говорить было невыносимо сложно: ее лицо было прижато к его груди. Она издала приглушенный шум, пытаясь задать вопрос, что рвался у нее изнутри. Хвоя ответил еще до того, как она успела промолвить хоть слово: - Все еще жива. В коме. Ей нужны лучшие капитолийские врачи, операция, лекарства. Все это невероятно дорого, но, я надеюсь, она поправится. Ее сердце зарыдало от этой новости - сразу и от радости, и от печали – но она постаралась держать это при себе. Она сосредоточилась на том, как дрожал его голос, как будто бы он чуть ли не разваливался на куски. Это ее беспокоило, но почему – она сказать не могла. - Удобно, что я только что победила в Голодных Играх, - сказала она, и ей в рот едва не забилась ткань его рубашки. Она почувствовала, что его тело слегка напряглось. Приняв это за особый знак, она выскользнула из его объятий и села на гостеприимную траву. - Тебе противно оттого, как я победила. Они могут поговорить о том, как она расправилась с четырьмя молодыми трибутами, а мысли о том, что ее мать жива и в безопасности, пусть пока перекантуются в уголке ее сознания. Он присел рядом, взял за руку и заглянул в ее глаза. - Мне противно от того, как побеждает в них любой. - Кроме Энни. Она никого не убила, - добавила она горько. – Должно быть, это реально утешает. Он молчал, и это ее взбесило. Да как он смеет. Как кто-то вообще смеет. Она не просила об этом. Ее не обучали долгие годы искусству убивать в отличие от тех четверых, кого она убила. Ничто в ее жизни не подготовило ее к Играм, но она выиграла благодаря соображалке и неожиданному подарку от умирающей девчонки. Да никто в мире не смеет ее судить после того, что с ней случилось. - Не жди, что я начну перед тобой оправдываться. Он замотал головой. - Нет, нет, Джоанна, ты вообще не должна оправдываться ни перед кем, никогда больше. Особенно передо мной, - он взглянул на нее, и она увидела в его глазах отчаяние. Он протянул руку, чтобы коснуться ее щеки. Это было уже слишком интимно. - Финник Одэйр велел мне заняться с тобой сексом как можно скорее. Хвоя так заметно и сильно сглотнул, что мог бы, наверное, проглотить целое гусиное яйцо. - Я… - Он расположился в моей комнате, как будто он там хозяин, и направил меня сюда «слегка прогуляться», и тут был ты. Они почему-то не позволяют мне с тобой увидеться. Да я вообще ни с кем не виделась на самом деле. Если эти адские последние недельки этого еще не доказали, скажу сама: я не идиотка. Что вообще происходит? Он снова замялся. И чувство его неизменного присутствия, которое удерживало ее на грани в поезде, исчезло. - Соберись уже и скажи мне! – она вскочила на ноги и заорала. Он запустил пальцы себе в волосы и резко потянул, как будто хотел вырвать их с корнем. - Не существует Победителей, Джоанна. - И кто же тогда ты такой? - Выживший. Отчаянно везучий выживший, - от говорил так тихо, что она едва могла расслышать его на фоне перезвона колокольчиков. Она же попыталась их заглушить и закричала на пределе своих легких: - А как же Финник и Энни, и Чума, и Андерс, и этот пьяница из Двенадцатого, и эта жуткая старушка из Четвертого, и все эти двинутые Победители из Первого и Второго? Они что, тоже «выжившие»? - Не думаю, что то, чем заняты Финник и Хеймитч, можно назвать выживанием. - Так что же это? Его глаза стали дикими, он посмотрела направо и налево, как будто бы он ожидал, что кто-то сейчас выскочит из цветочной шпалеры, которая их окружала. Она схватила его за плечи и принялась трясти. - Скажи мне! Просто скажи, что бы это ни было, ты, жалкая задница! Но у него уже не было такой возможности. Никогда. Дверь, ведущая в здание, распахнулась, и множество миротворцев ворвалось на крышу. За ними следовал ее обезумевший сопровождающий. Его оранжевые волосы были заметно растрепаны, а из правой ноздри капала алая кровь. Двое миротворцев схватили ее и поволокли к двери. Она краем глаза заметила, что один из миротворцев замахнулся прикладом и обрушил его на череп Хвои.

***

Ее подготовительная команда и стилист были абсолютно беспощадны в своих попытках идеально вылизать ее для эфира. Они запихнули ее в мерцающее зеленое платье, которое было призвано в стильной манере отразить мощь ее образа на арене - «воительница без рубашки» - теперь в Капитолии он был последним писком моды. Она хотела поинтересоваться, кто это решил, что можно выглядеть круто, выйдя на публику обернутой куском тряпки, который едва прикрывает ей сиськи и задницу, но она и рта не могла раскрыть, чтобы тут же не наглотаться пудры и прочего обильного макияжа. Стилист ужасно сокрушался, что довести ее до состояния Базис Ноль невозможно – все портят эти ужасные шрамы от кнута на спине. Джоанна невольно улыбнулась. Ее доставили на место трансляции и уже готовили для того, чтобы вскоре усадить в кресло Победителя, когда она увидела Хвою. На его брови был след жестокого рассечения, хотя кто-то очень сильно постарался его замаскировать, заштопав крошечными стежками. Но она все равно заметила. Он был смертельно бледен и внутренне натянут, как струна. Смотрелся, как приговоренный к казни. На сцену сначала вызвали ее подготовительную команду, потом сопровождающего, а следом стилиста. Все они лебезили под шквал аплодисментов. Седьмой так редко побеждал, что они прекрасно знали, как высоко следует ценить в кои-то веки доставшееся им внимание. Тем более - целую тонну внимания. После несчастья, случившегося в том году с Энни Креста, и полным фиаско с Титом два года назад, публика как никогда оценила Игры, в которых был настоящий, убедительный победитель. Когда они вызвали Хвою, он вышел на сцену под шквал аплодисментов с таким видом, будто вот-вот упадет без сознания. Они полагали, что ее притворство было его задумкой. И обожали его за это. Ведь это был ужасно ловкий план для человека, который выиграл свои Игры, умудрившись всего лишь не замерзнуть до смерти. Ох. Она ведь вспомнила. В конце концов. Вот как ему удалось выиграть: как он говорил, просто не поднимая шума. Таясь. Сохраняя тепло. Как и Энни Креста, Хвоя Макалистер никого на Играх не убил. И в эту секунду она поняла, что же он сделал. Почему вызвался стать ее наставником. Он был совершенно уверен, что она непременно сгинет на арене. Он жалел ее и в этой своей жалости позволил себе стать самопровозглашенным проводником к ее смерти. Он никогда, ни на миг, не верил в ее победу. Он и не хотел, чтобы она победила. Она была удивлена, но не могла заставить себя злиться на него за это. Взгляд его отсутствующих, как будто обращенных внутрь, к призрачным видениям, глаз, в момент, когда он пожимал руку Президенту Сноу, все рассказал ей о его жизни в роли Победителя. Он был запуган. Повержен. Уничтожен. Хвоя пытался подарить ей несколько моментов умиротворения, внушить немного смелости, чтобы она смогла принять милосердную смерть, быструю - на арене, а не медленную и мучительную – после нее. Но она оказалась чересчур, непроходимо тупа, чтобы умереть. Она до крови закусила губу, так что красные капли показались сразу в нескольких местах. Она расцарапала себе ногтями лицо, начертив те самые четыре полоски под правым глазом. Слизывать кровь она не стала – пусть себе стекает вниз по подбородку, по горлу, в ложбинку между грудей. Мерцающая ткань ее платья помогла тонкой алой струйке обмотаться спиралью вокруг ее тела. Когда она поднялась на сцену, толпа умолкла. Вот как должен был выглядеть Победитель.