Заточенный топор

Телефон начинал звонить пятый раз подряд, и Джоанна наконец слезла с дивана, чтобы к нему подойти. На самом деле она сейчас не хотела ни с кем говорить, но знала, что он и дальше будет звонить каждые пару минут, пока она не ответит или не вырвет шнур из розетки. - Что тебе надо, Финник? - У меня все хорошо, Джо-Джо. Спасибо, что спросила, - она даже на расстоянии может себе представить, как он сейчас ухмыляется в своем Дистрикте Четыре. – И часто ты выставляешь себя дурой, все время думая, что это я звоню? - Да мне в жизни никто не звонил, кроме тебя и Сноу, и я не думаю, что все еще ему нравлюсь. Повисла очень долгая, напряженная тишина. Потом Финник принялся так громко, истерически хохотать в трубку, что это было даже удивительно. Он смеялся так, как будто бы не делал этого уже тысячу лет. Она и сама невольно заулыбалась. Он всегда как-то умудрялся ее растормошить, да и вообще так потихоньку втерся в ее жизнь, что она уже не могла себе представить, что его когда-то вообще там не было. - Ты полагаешь, что все еще нравишься мне? - выдавил он, когда наконец отсмеялся и оказался в состоянии хоть сколь-нибудь внятно произносить слова. - Я полагаю, ты все еще пытаешься залезть мне в трусики, - она прислонилась к стене и потихоньку сползла на пол. Этот разговор обещал затянуться. Впрочем, как всегда. Так почему бы не устроиться поудобнее. Засунув голые ноги под майку, в которую она сегодня облачилась, она принялась рассеянно крутить в пальцах телефонный провод. - Возможно, если бы ты их вообще носила. Именно такой Финник нравился ей больше всего. Имеющий ввиду камеры, установленные в ее доме. Смеющийся сейчас своей же шутке, будто он сам и есть наизабавнейший человек на планете. - Ты позвонил только чтобы поиграть на моих нервах? Или есть другая причина? – в типичной для него манере Финник Одэйр не раз уже принимался бесконечно ей названивать именно в тот день, когда она определенно меньше всего была готова с кем-либо говорить. В его голосе произошла едва заметная перемена, когда он перестал смеяться. Это было так не похоже на него – так быстро оставить попытки ее развеселить. - Я звоню, чтобы узнать, что ты думаешь про нынешнюю Жатву. Хотел, так сказать, сверить часы, прежде чем улечу в Капитолий. Я в этом году не буду ментором, так что поезд – не для меня, но за мной пришлют планолет. Ну, и еще я интересуюсь – как там расцветает твой талант. Джоанна занималась оригами – складывала из бумаги причудливые сложные фигурки. Когда она заканчивала очередное великолепное и совершенное творение, она частенько пыталась прибить его к стене посредством топора. И считала свой скромный талант совершенно не стоящим упоминания. Поэтому заговаривать о нем… ну, прежде он этого никогда не делал, поэтому она углядела в этом некий важный скрытый смысл, гораздо более значительный, чем просто спровоцировать ее на вопрос о его поэтических экзерсисах. - Эх, да я намедни здорово порезалась бумагой, так что прощай художественное творчество, пока рука не заживет, - ответила она с наигранной тоской и таким же сожалением о тех хорошеньких поделках, работу над которыми она так искусно научилась имитировать, собираясь всякий раз в Капитолий. Она сделала паузу, как будто хотела еще раз обдумать нечто, что, как она уже сказала себе с десяток раз, не заслуживало повышенного внимания. – Думаю, все в этом году должно пройти неплохо. Хотя наши вряд ли далеко продвинутся, я думаю. Рада, что Чума и Андерс взялись пасти трибутов, и я могу остаться здесь. – На самом деле ей было, что еще сказать о том, какой невероятно юной, должно быть, будет смотреться двенадцатилетняя девочка перед лицом ужасной смерти, но она оставила эти мысли при себе. Финник же, казалось, вообще не собирался комментировать прошедшую Жатву, что было уже вовсе на него не похоже. И зачем вообще поднимать вопрос, а потом быстро менять предмет разговора, ведь он же сам о Жатве и спросил. - У меня тут возникла идея насчет твоих хорошеньких цветочков, от этих ты будешь просто в восторге. Жалко, если тебя там не будет, и я не смогу тебе их показать, - это было сказано скучающим высокомерным тоном, который в то же время был слегка восторженным и в то же время ни капельки не искренним. Она была прекрасно с ним знакома. Это был Финник Одэйр по версии Капитолия. - На самом деле, знаешь, Плутарх Хэверсби сделал мне довольно большое одолжение. Уверен, я смогу подхватить тебя на его персональном планолете. Ты же знаешь, как этот парень из распорядителей меня ценит. Да и ты, что там ни говори, одна из самых ярких Победительниц… - определённо что-то происходило. Но она должна была превратить эту беседу в нечто совершенно невинное. Она захихикала: - Ну, не такой уж яркой, как некоторые прочие, о которых я только и могу подумать… - она с ним флиртовала. Хихикала. Надеясь, что тот, кому по долгу службы положено прослушивать их разговор, останется услышанным доволен. Его голос опустился на целую октаву и заимел провокационный, высокомерный, жутко мерзкий тон: - Да кто же тут сравнится, правда, - вдруг сложно оказалось удержать просящийся наружу завтрак. Она пыталась отвлечься, ломая голову, зачем она понадобилась Финнику в Капитолии в тот год, когда могла бы отдыхать от Игр. - Ну, коль скоро я увижу великого Одэйра, полагаю, могу и на Игры слетать. - Великолепно! – его голос щедро источал удовлетворение, явление настолько редкое, что у нее пропала и тень сомнения – творится нечто серьезное. – Можешь дожидаться планолета завтра утром. Для этого тебе придется встать еще до полудня, – сказав это, он сразу же повесил трубку. - Я сплю до обеда только в День Жатвы, - сказала она, слушая уже короткие гудки и намотав провод на пальцы так, что их кончики побелели.

***

Дистрикт Семь отличался от всех других Дистриктов тем, что его население практически постоянно перемещалось по данной территории. Седьмой был расположен в той части Панема, которая считалась Северо-западом. Хотя направление это было задано относительно Капитолия – как с географической точки зрения соотносился Дистрикт Семь с другими частями страны – бог весть. Для сравнения - всем было известно, что Четвертый и Двенадцатый были где-то далеко на юге и на западе соответственно, но больше никаких подробностей. В Седьмом же, который специализировался на лесозаготовке, жителям приходилось перемещаться буквально всем поселком, так как, чтобы на месте уже срубленных выросли новая «деловая древесина», нужны десятки лет. Умники быстро сообразили, что не стоит держать дровосеков в ожидании – лучше их быстренько переселить к новым лесным массивам. Так что, кроме рабочих местной смердящей бумагоделательной фабрики, все жители были привычны к переездам и перемещениям вместе со всеми пожитками. Каждые лет двадцать пять все без исключения переезжали дальше, вдоль железнодорожных линий, которые некогда были проложены Капитолием именно с таким стратегическим расчетом, чтобы вывозить добытую древесину. При таком переезде Деревня Победителей и Дом Правосудия перемещались тоже, все равно оказываясь в окружении поселков лесозаготовителей, от каждого из которых добраться до «сердца Дистрикта» можно было всего за день пути. Для того, чтобы все это предпринять, требовались невероятных размеров планолеты и усилия инженерных гениев из Второго и Третьего, которые руководили процессом. Они стремились доказать – возможно все. Ее бабушка, а затем и дед умерли вскоре после одного из таких переездов. Им пришлось покинуть засушливые пустоши, где прежде росли рыжеватые сосны, выраставшие до невероятной высоты. Местность же, куда они перебрались, и которая стала домом для Джоанны, славилась своими кедрами и кипарисами, а еще здесь вечно шли дожди. Путешествие и перемена климата привели к вспышкам нескольких заболеваний. Видимо, для Капитолия было важнее продемонстрировать жителям Седьмого свою мощь в рамках грандиозного перемещения, чем наладить элементарную медицинскую помощь и снабжение лекарствами. Бабушка Джоанны была известной, признанной красавицей, поражавшей всех, кто ее знал, изяществом и остроумием. А ее дед был напротив – столько же уродлив, насколько была привлекательна его жена, зато всегда готов был протянуть руку помощи и влипнуть ради товарища в какую угодно историю. Они были отчаянно влюблены друг в друга и, насколько это возможно в таком жестоком мире, удивительно счастливы вместе. В Дистрикте о них до сих пор с теплотой вспоминали, хотя Джоанна и не запомнила своего ополоумевшего на старости лет деда, как человека выдающегося – он сгинул где-то в лесах, когда ей было пять. Но все, кто близко знал ее дедушку и бабушку, наперебой твердили ей, что они были людьми редких, невиданных душевных качеств. Джоанна решила про себя, что им, наверно, было лучше умереть. Уже сгущался сумрак, а она сидела на кладбище, которое в обозримом будущем, когда жители Седьмого вновь переберутся на новое место, вскоре исчезнет из людской памяти да и с лица земли, захваченное лесом. Возле нее стояли четыре маленьких крестика из сосновых веток. Она даже не ведала, почему на могилы вообще ставят кресты, но все равно каждый День Жатвы карабкалась по высоким стволам, чтобы срезать эти ветки для новых крестов. Она думала сейчас о девушке из Двенадцатого, которая сама сегодня вызвалась на Жатве. И о девчонке из Одиннадцатого, за которую вызваться было некому. Шрамы на ее спине горели, и сердце обливалось кровью так, как она обычно ему совсем не позволяла. Но у нее была причина прийти в такие дни на кладбище. А мысли об этих детях отвлекали ее от живших здесь воспоминаний, которые ее не отпускали, так что она вновь и вновь приходила, чтобы убрать ковер из нападавших ветвей и листьев и установить новые сосновые кресты в тщетной попытке сохранить за этим местом особое значение. Она могла себе позволить купить украшенные резьбой по камню гранитные кресты из Второго, которые бы простояли долго, даже если бы все забыли, что некогда здесь было кладбище. Она могла бы заплатить кому-нибудь из местных за регулярный уход за могилами, а сама приходить лишь изредка, чтобы лишь посидеть на них и тихо скорбеть о людях, которые эту скорбь заслужили. Но она этого не делала. Когда же она встала, чтобы без спешки побрести домой, то её мысли снова обратились к Жатве. Нынешнюю девчонку из Второго комментаторы уже зовут «Следующей Джоанной Мэйсон». Комментаторы делились инсайдерской информацией о том, что она безбашенная, умная и настоящий мастер по части ножей, прямо как Джоанна - хотя та вообще-то управлялась с топором. Сейчас она попыталась запустить зажатый в руке нож в ближайший ствол, но нож от него срикошетил, чуть было не вонзившись ей в ногу. Конечно, эти ребята из Капитолия сами в жизни в руках не держали ни ножа, ни топора – чего уж тут удивляться таким вольным сравнениям, где им вообще уловить разницу. Впрочем, она полагала, что все равно уделала бы ту девчонку из Второго, предварительно дав ей слегка от себя побегать. Эта мысль не особенно ее беспокоила. Ведь, несмотря ни на что, посещавшие ее ночные кошмары были вовсе не об Играх. В ту ночь ей приснилось, что она замерзла насмерть, зажав в окоченевшей ладони заточенный топор.

***

Когда на следующее утро причалил планолет, она колола дрова прямо у себя перед крыльцом. Вообще-то уже готовой поленницы хватило бы, чтобы отапливать всю Деревню Победителей всю долгую зиму, а может и не одну. Но она знала, что по крайней мере половину ее дров к началу холодов потихоньку утянут. По крайней мере, она на это очень надеялась. Только так и можно заниматься благотворительностью в этом проклятом месте – делать так, чтобы твою собственность могли легко исподтишка присвоить. Это ее более чем устраивало. Делать добро в открытую она терпеть не могла. Когда планолет приземлился, она его демонстративно проигнорировала – а ведь пилот, небось, ждал, что она будет уже подпрыгивать от нетерпения с багажом наперевес, чтобы тут же ринуться на посадку. Вместе этого она неспешно разделалась с остатками поленьев, и ухом не ведя из-за всех этих тросов и устройств, которые спустили с планолета, чтобы намекнуть ей, что вообще-то уже пора. Она еще даже и вещи не упаковала. От этой мысли у нее на лице появилась кривая ухмылка, и то, как треснул под ее топором очередной сухой чурбак, доставило ей особенное удовольствие. - Мисс Мэйсон? – позвал ее пилот с безопасного расстояния. Он был на вид совсем зеленый, года двадцать два, может быть, и, глядя, как она замахивается по очередному полену, он явно сильно нервничал. Она, как правило, пугала окружающих, в особенности молодых людей. По словам Финника, им здорово срывает крышу, когда их возбуждает женщина, которая на их глазах разделывала на куски живого человека. Она же тогда ответила, что этим извращенцам пора уже самим себя отшлепать, а лучше - взять и выпить яду или еще как быстренько самоубиться. - Я еще не готова, - она рубанула по чурбаку так, что одно полено впилилось в штукатурку на стене. – Мне еще нужно собраться. Пилот судорожно сглотнул и ответил максимально деловым тоном. - Вам не нужно беспокоиться о багаже, мисс Мэйсон. Мистер Хэверсби любезно приготовил для вас в Капитолии новый разноплановый гардероб. Однако.... Это было интересно. Джоанна обожала новые наряды, хотя считалось, что она предпочитает надевать на себя всего по минимуму. - В самом деле? – она опустила топор и повернулась, изобразив улыбку на лице. Поняв, что болтовней об одежде Джоанну можно отвлечь от применения ее орудия по назначению, пилот продолжил, покраснев как рак. Лицо у него стало почти того же цвета, что и огненные волосы. Глаза он при этом отводил в сторону, ведь на самой Джоанне одежды было - кот наплакал. - На самом деле, да! Мистер Хэверсби сейчас продвигает пару молодых талантливых стилистов. Они в этом году вовсю работают на Играх! Улыбка Джоанны превратилась в недобрый оскал. - Если там будет хоть один костюм долбаного дерева, я намерена ходить вообще без ничего. К огромной чести пилота он умудрился быстренько сглотнуть возникший в горле комок и довольно быстро связно ей ответить: - Уверен, что ваш гардероб гораздо более сдержанный и лишен таких вот стилевых особенностей, мисс Мэйсон. - Откуда тебе знать? Он что – показывает, что там понаделал, всему летному персоналу? В отличие от своих прошлых ответов, этот он выдал так, будто действительно знает, о чем говорит: - Я у мистера Хэверсби работаю не только пилотом, мисс Мэйсон. Я его личный помощник и менеджер по внешним связям. Он ведь человек чрезвычайно занятой и не может со всем справляться в одиночку. - И как тебя зовут, парень? - она швырнула ему топор так, чтобы он мог поймать его на лету. Он был совершенно сбит с толку и с трудом смог справиться с задачей, не отчекрыжив себе при этом ногу. - M-Mакрус, мисс Мэйсон. - А ты не безнадежен, Маркус. Ну а теперь давай взглянем на мой новый гардероб, - она немедля потопала к планолету, забралась в него и крепко захлопнула за собой дверь. Первое, что она поняла, оказавшись внутри – Плутарх Хэверсби явно знает толк в том, как путешествовать стильно и с комфортом. Пассажирский салон планолета был роскошно отделан в темно-красных и оранжевых тонах. Все там было мягким и теплым, вовсе не таким, как можно было бы ожидать в качестве убранства планолета. Там было множество пиалок, полных всяческих деликатесов – буквально на каждом участке свободной поверхности. Джоанна шмякнулась в плюшевое красное кресло возле блюда с орехово-фруктовым шоколадом и принялась его беспощадно поглощать. Сам хозяин этой роскоши смотрел на нее с обескураженной ухмылкой на лице. Сам он был человек дородный и не менее претенциозный, чем интерьер его планолета. - Проголодалась? - спросил он. - Ха, - ответила Джоанна с полным ртом, - на вкус это очень даже… - она взглянула в окно, чтобы заметить, как Маркус неловко стоит и растерянно вертит в руках ее топор, явно не уверенный, что с ним делать. В конце концов, он положил его на поленницу и еще разок к нему вернулся, чтобы его поправить. Потом он поправлял его еще четыре раза, пока, наконец, не остался доволен результатом. Она ухмыльнулась. - Маркус весьма высококвалифицированный сотрудник, но он все время слишком много размышляет, - Хэверсби приподнял обе брови. – Особенно, когда дело касается красоток. - Не думаю, что многие по-прежнему зовут меня «красоткой», Хэверсби. - Только потому, что вы сами их спровоцировали видеть вас в ином свете, мисс Мэйсон. Если бы я ничего о вас не знал, а просто увидел на улице, идущей и глядящей на витрины, а не… ну, не знаю – нагло бросающей глазами вызов всем и каждому на вашем пути, намекая, что если что – им вовсе и не жить, как вы обычно делаете, я бы подумал, что вы именно что редкая «красотка». - Да что ж такое – какого черта меня все сегодня зовут «мисс Мэйсон»? Я ведь Джоанна. Если каждый встречный-поперечный в Капитолии смеет меня звать по имени, то можете и вы. И еще вот это - «спровоцировали»? Довольно нежное выраженьице для описания разрубания на кусочки орущей при этом девчонки. - Ну, а вы с тех пор явно задались целью не давать ни при ком слабину. У вас, конечно, немного было способов что-то варьировать после Игр, но вы твердо держались линии «беспощадная вестница смерти». Не то чтобы я сам готов был отправиться по этому пути, но для вас это сработало отлично. В Капитолии вас определенно любят. - Они меня боятся. - Люди, у которых в жизни маловато треволнений, вообще-то получают от страха лишь удовольствие, моя дорогая девочка. Джоанну это слегка взбесило. - Хватит обходиться со мной так, как будто бы я вся такая хорошая и правильная. Ты специально меня этим достаешь. Зовешь меня «мисс Мэйсон», потому что знаешь - я этого на дух не выношу. Ты, видно, хочешь, чтобы я вышла из себя и показала «истинную сущность» или еще как-то подыграла твоему придурошному шоу. Плутарх склонил голову и взглянул на нее с совершенно новым выражением лица. Она не смогла бы его с ходу точно описать, но в нем было, как она заметила, по меньшей мере приятное удивление. - Довольно редко встретишь человека с таким умением видеть всех насквозь, который бы не пользовался этим, чтобы манипулировать людьми и вечно добиваться своего. - Вы что, вообще проспали Шестьдесят Первые Голодные игры, мистер Хэверсби? Он довольно долго молчал, как будто силясь принять очень важное решение. - Есть существенная разница между выживанием и… - с этой фразы Плутарх стал говорить с ней совершенно о другом и по-другому. Она никогда не видела прежде никого в своем уме, кто бы сам себя так резко прерывал, и ей понадобилось пару мгновений, чтобы сообразить, что к чему. - Послушай, Джоанна, и послушай внимательно. У нас есть всего пять минут на самый важный в твоей жизни разговор. Я только что запустил программу, которая прерывает аудиотрансляцию с этого борта, но лишь на короткое время. Когда я скажу это слово, - и он поднял клочок бумаги, на котором было написано «жизнью», - мы продолжим наш предыдущий разговор как ни в чем не бывало. Ты поняла? - Я… да… я уловила. Плутарх подался вперед, его бледные орехового цвета глаза буравили ее проникновенно и сосредоточенно, и он спросил ее вообще без выраженья: - Скажи, Джоанна, настолько ты доверяешь Финнику Одэйру? Ее взгляд стал жестким и холодным. - Я могла бы доверить ему свою жизнь. Надеюсь, у тебя есть чертовски веская причина об этом спрашивать. - Финник думает о тебе так же. Поэтому он и отправил тебя ко мне. Можешь ты в такое поверить? Она прокрутила в памяти, как звучал недавно голос Финика – с искренним удовлетворением. Так вот из-за чего он хотел поболтать с ней о бумажных журавликах. - Да. Плутарх вздохнул с облегчением. Если бы не Финник, у него бы не было ни единого шанса заручиться ее доверием, и они оба это прекрасно понимали. - И как сильно ты ненавидишь Кориолана Сноу, Джоанна? Ее рот внезапно резко увлажнился, и она с трудом могла его расслышать из-за шумящей в ушах горячей крови. Вокруг нее все будто рушилось. Было так холодно. Ужасно холодно. - Как сильно? - выпалила она, обеспокоенная, что он заметит, как же тяжело ей дышится. Нет, нет, нет, нельзя им об этом говорить. - Лучше я спрошу так: что бы ты отдала, чтобы заставить его заплатить за… Она подняла руку предостерегающе, удерживая его от слов, которые никому не дозволено произносить вслух. Она отчаянно обвила себя руками, пытаясь вновь нащупать почву под ногами. Она закрыла глаза, но чувство близкого небытия, пустынного забвения снова дохнуло ей в лицо. Огромным усилием воли она отогнала прочь от себя ужасные виденья. И посмотрела вновь в бесстрастное, но вопрошающее лицо Плутарха, и ее карие глаза были полны холодной, мертвой ярости. Она спросила: - Что от меня потребуется? - Твоя жизнь. Твоя смерть. Твоя гордость. Твоя вменяемость. Не знаю, чем из этого тебе, а может быть, и любому из нас, предстоит пожертвовать. Она принялась смеяться, сначала тихо, потом все громче, громче, пока раскаты ее хохота не разлились по всему салону, несмотря на всю его прекрасную звукоизоляцию. Он же сидел молча. Если он и был смущен, обеспокоен, или даже польщен, то он не подал виду. Он демонстрировал лишь заметный, хотя и сдержанный интерес. - И это все? Плутарх, я бы сказала, что это чертовски стоящее дельце. Плутарх улыбнулся. - Есть существенная разница, моя дорогая, между выживанием и жизнью.