Гниль

- Гейл Хоторн! Как обухом по голове. За последние пять жалких минут мой мирок делает уже второе головокружительное сальто. Хочется заорать. После спрыгнуть со сцены прямо на землю, минуя ступеньки, и бежать, бежать сквозь ряды и прочь с площади, по улицам, потом вдоль дороги, мимо дома, по Луговине и в лес. Там забиться в яму меж корнями и плакать, скулить, звать отца, чтобы спас из этого дрянного места. Но отца нет, язык прилип к нёбу, а верные ноги отказываются повиноваться. Остаётся только смотреть, как Гейл с закрытыми глазами продвигается к сцене. Едва он становится рядом со мной, Тринкет начинает что-то щебетать. Лучше бы сразу пулю в затылок. До самого конца болтовни капитолийской дуры не осмеливаюсь поднять взгляда на толпу, потому что там они - три пары голубых глаз, которые могут причинить боль куда большую, чем чёртова тысяча ударов плети. Когда всё же решаюсь, сердце съёживается. Прим рыдает, прижимаясь к матери, у которой на лице написано то же, что в день смерти папы - абсолютная, гулкая пустота. Мне хочется грубо встряхнуть её за плечи, чтобы не смела погружаться в оцепенение. У Прим теперь никого, кроме неё. На то, чтобы отыскать Пита в толпе, душевных сил просто не хватает. Гейл стоит рядом со мной как скала, направив уверенный взгляд поверх толпы, и я с трудом подавляю желание спрятаться за его широкую спину от всех этих влажных взглядов, отовсюду направленных на нас. Сама-то я всё ещё едва не кричу во всю глотку. Мне бы его выдержку. По традиции жмём друг другу руки. Вспоминается день нашего с ним договора о том, что я буду помогать семье Хоторнов прокормиться, если имя Гейла вытянут на Жатве, и наоборот. Мне тогда только исполнилось двенадцать, а ему было четырнадцать. Помню, как смотрю ему, совсем-совсем взрослому по сравнению со мной, в серые глаза, жму руку и понимаю, что этот слово сдержит во что бы то ему не стало. У нас тогда невероятно удачный день выдался, и казалось, что мы - Гейл и я - всё сможем, если вместе - даже на Играх победить. Кто ж тогда думал, что нам выпадет шанс попробовать? После очередной порции трескотни нас ведут в Дом правосудия. Всем новоявленным трибутам оказывается небывалая честь: нам разрешают проститься с близкими. Меня едва ли не трясёт от одной мысли о том, что Прим и мальчика с хлебом увижу, скорее всего, в последний раз. В комнате, выделенной для меня, воистину впечатляющая барская обстановка, которая в любой другой день показалась бы сказкой, но сейчас мне всё побоку. Сижу, ссутулившись, на краешке софы, обитой каким-то мягким дорогим материалом, и захожусь мелкой дрожью. Трясусь не то от страха, не то от холода. В голове колотит. Приходит осознание того, что я понятия не имею, какие слова подобрать для прощания. "Я вернусь?" Ложь. Сказать, что люблю их? Они и без того знают всё. Не так всё должно быть. Умирать в шестнадцать лет совсем не хочется, и неважно, насколько поэтична смерть в юности. Запрещаю себе раскисать и лить слёзы. Сейчас стоит держаться хотя бы ради Прим. Я могу не верить в то, что выживу, а вот она – должна. Сделаю всё, чтобы ей оставалось только гордиться и улыбаться, пусть и горько. К тому же, теперь за мной всюду будут следить камеры, а я не хочу, чтобы меня запомнили, как мягкотелую забитую девчонку из бедного Дистрикта-12. Отец всегда говорил, что из любой ситуации нужно уметь выйти с честью. Даже когда заведомо знаешь, что шансов на победу почти нет. Когда мама с Прим появляются в дверях, я изо всех сил стараюсь выбросить из головы мысль о том, что вот сейчас вижу их, скорее всего, в последний раз. Протягиваю к сестре руки, и она молча подходит и обнимает меня. Сразу становится легче. Не выпуская Прим из объятий, быстро объясняю, что ей брать тессеры не придётся. Они с мамой сумеют протянуть и без этого. Можно продавать сыр, козье молоко и лекарства, правда, теперь только те, для изготовления которых будет достаточно трав, что мама выращивает на клочке земли позади дома. Доход небольшой, конечно, зато постоянный. Пит наверняка будет помогать, чем сумеет – об этом мы с ним даже не говорили ни разу, но я уверена, что будет. К тому же, его отец всегда питал тёплые чувства к моей младшей светловолосой сестрёнке. Это я знаю точно: каждый раз, когда я посылала Прим продать Мелларкам ягод, та всегда возвращалась с печеньем. Добродушный пекарь точно не даст ей голодать. Потом подробно описываю, какой хворост лучше горит, и где всегда можно достать угля для печки, кто больше заплатит за сыр и прочее. Прим слушает, широко распахнув свои голубые глаза, а я смотрю в них и понимаю, что она набьёт себе не одну шишку, и не раз её обманут в Котле. Она – не я. Прим не приспособлена для этой собачьей жизни в Шлаке. Под конец целую её в макушку и убеждаю не бросать школу. Тогда после выпуска у неё будет шанс найти хорошую постоянную работу. Поворачиваюсь к маме и сжимаю её руку, твёрдо глядя в её слезящиеся глаза. - Не смей – слышишь - не смей Прим одну оставлять, как тогда, - я говорю тихо, но вижу, как мои слова находят отражение в мамином взгляде. – Права не имеешь. Она склоняет голову. - Мам, - отчего-то осипшим голосом зову я. – Мам, это всё, я уже не смогу вам помогать. Обещай, что не замкнёшься в себе, неважно, что будут показывать на экране. Она высвобождает руку из моих пальцев и хмурит брови. - Я была больна. На это мне ей ответить нечего. Снова перевожу взгляд на Прим, у которой теперь дрожат губы. Молчим. Под конец сестрёнка не выдерживает и снова кидается мне на шею. - Постарайся победить, Китнисс! – отчаянно шепчет мне Прим. - Ты смелая и быстрая. Может, у тебя получится. Не получится. И она это знает. Но я в очередной раз даю себе обещание приложить все силы, какие у меня только найдутся, чтобы вернуться домой. К тому же, мы там будем вместе с Гейлом, а… Обрываю себя. Мы там будем вместе с Гейлом. - Может, и выйдет что, - слабо соглашаюсь с ней я. – Вот выиграю, и каждый день будем с тобой жевать мятные леденцы. Прим вдруг смотрит на меня совсем взрослым взглядом. - Китнисс, мы с мамой больше всего хотим, чтобы ты просто вернулась. Постарайся, пожалуйста, - молит меня она, стиснув худенькими руками в объятиях. - Клянусь. Потом появляется миротворец и оттаскивает их с мамой от меня. Кричу: «Я люблю вас!» в захлопывающуюся дверь, а потом, обессиленная, опускаюсь на софу и съеживаюсь под натиском мыслей. Следующим ко мне пропускают Пита. С ним мы больше молчим. Он всё гладит мои волосы, а я никак не могу избавиться от дрожи. - Ты за Прим не беспокойся, - тихо говорит мне он. – Я договорюсь с отцом, и у неё каждый день будет свежая булочка. - Знаю. Мой голос едва слышно. Среди всего этого страха и отчаяния не узнаю сама себя. Я ведь не такая. Китнисс Эвердин не ломается. - Пит, - вдруг зову его я. Внимательно вглядываюсь в его светлые глаза. – Не смотри Игры. Он вздыхает, и его плечи опускаются. - А ты не умирай. Я сжимаю губы и молчу. На стене мерно тикают часы, а у меня такое ощущение, будто это кто-то колотит изнутри о стенки моего черепа. Пит уходит сам, не дожидаясь, когда его выдворит миротворец. Напоследок он целует меня в щеку. Я беззвучно шепчу в пустоту комнаты всё то, что следовало ему сказать, словно сумасшедшая. Когда приходит попрощаться Мадж, смотрю будто сквозь неё. Хрипло благодарю за брошь с птичкой. Дверь моей комнаты для посещений закрывается в последний раз, и я начинаю считать вдохи и выдохи. Мне нужно успокоиться. Я сильная. Сделаю всё, что от меня потребуется, но близких не подведу. Все ещё увидят, какие бывают девчонки в Шлаке. Кто-то – я даже взгляда на своего сопровождающего не подняла – отводит меня в купе. Оказывается, что помещение едва ли не больше той комнаты, где мы с мамой и Прим спим. Выдвигаю ящики комода из тёмного дерева и со смешанными чувствами глажу дорогую ткань одежды, которая, со слов Эффи, здесь специально для меня. На глаза попадается невозможно красивая шёлковая блузка, и я, сжав её рукав в пальцах, вспоминаю мамин платок, тоже невероятно мягкий и лёгкий. Когда был жив папа, каждый раз, когда она доставала его, аккуратно сложенный, из ящичка с ценными вещами, говорила, что однажды он станет моим. Я толком никогда не понимала, зачем он мне, если я все дни с отцом учусь охотиться в лесу, где такая красота ни к чему, но всё равно улыбалась и радостно кивала, пропуская его через пальцы. Поезд вдруг вздрагивает, и я словно просыпаюсь из забытья. Твёрдой рукой задвигаю ящик и перевожу взгляд на кончик хрустальной люстры, который мотает из стороны в сторону. Прямо как меня. Отчего-то только сейчас понимаю, что страшно хочу увидеть Гейла. Понятия не имею, правда, о чем мы с ним будем говорить. Памятуя о его взрывном характере, смело могу предположить, что друг зол, как целая армия чертей. Я выскальзываю из своего купе в шатающийся узкий коридор и в замешательстве замираю. В этом вагоне, по меньшей мере, дюжина дверей. Предположив, что комната Гейла – соседняя от моей, стучусь, и меня тут же пьяным матом посылают куда подальше. Хмыкнув, стучусь в следующую и на этот раз не промахиваюсь. Гейл не зол. Он не в бешенстве, не ломает мебель и не проламывает кулаками деревянные панели. По его лицу словно прошлись едким растворителем, стерев вообще все эмоции, и это меня настораживает куда больше. Я вхожу внутрь купе, не сводя с него взгляда. Минуты две мы с ним молчим. Я сижу на краешке его кровати, а он все так же стоит у двери, уперев взгляд в какую-то видную ему одному точку. - Гейл? – неуверенно зову я. Он продолжает упорно сжимать побледневшие губы, но я замечаю, как на его предплечьях вздуваются вены. - Гейл, посмотри на меня. Когда он не отвечает и в этот раз, я взвиваюсь с кровати, подхожу к нему и решительно встряхиваю за плечи. - Скажи уже что-нибудь! Он переводит на меня тяжёлый взгляд серых глаз. Любой бы на моём месте, наверное, стушевался, но для меня этим не проймёшь. Выдержав эту игру в «гляделки», разворачиваю его за плечи и, положив ему ладонь между лопаток, подталкиваю в сторону кровати. - Чего ты хочешь, Кискисс? – наконец усталым голосом интересуется он. - Ничего. Поговорить. Я усаживаюсь рядом с ним и, подражая ему, вытягиваю ноги. Мои в сравнении с его выглядят непозволительно короткими. Поджимаю их под его сухой смешок и снова смотрю Гейлу в глаза. - Что делать будем? - Стараться не сдохнуть раньше времени, вот что, - бормочет он сквозь сжатые зубы. – И не знаю, как насчёт твоей семьи, но моя теперь обречена на голодную смерть. - Неправда, - хмурюсь я. Сразу становятся ясными причины его замкнутости. Гейл носит траур. – Пит поможет, точно. - Да, поможет, но булка в день не спасет. У тебя только мама и Прим, а у меня – четыре голодных рта. Поджав губы, я отворачиваюсь, потому что ответить на это мне нечего. Он прав. - Ну, так придумай что-нибудь, - толкаю его под рёбра. – Ты всегда что-то придумываешь. - Не в этот раз, Кискисс. Одно дело – орать о гнили Капитолия и его системы, другое – оказаться абсолютно беспомощно затянутым в неё, - он недолго молчит. – Самое гадкое знаешь, что? Я понимаю, что один из нас обязан вернуться домой. Это сложно, разумеется, однако вполне осуществимо. Но… выиграть Игры - подчиниться им, - он хмурит брови. – Я не хочу подчиняться. - Мы обязаны, Гейл. Выбора нет, у нас с тобой – точно. Не будь у меня Прим, я и пальцем не пошевелила бы, наверное, чтобы победить. У тебя их четверо, сам же говоришь. Он молчит. Потом откидывается на кровать и шумно выдыхает. - Я понятия не имею, что делать. Если Гейл, у которого всегда есть план и хитрый выход из любого положения, каким безвыходным бы оно не казалось, не знает, что делать, то я и подавно. Не зная, куда себя деть, устраиваю голову у него на плече. Минут пятнадцать мы с ним молча изучаем потолок. В тишине, нарушаемой лишь мерным постукиванием колёс, мне кажется, что я слышу, как крутятся шестерёнки у Гейла в голове. Он ведь всегда любил находить сложным задачам красивые, как он их называет, решения. И на охоте, и в школе. Только вот решаемая ли перед ним сейчас задача? Уж больно ставки высоки. Наконец я встаю и расправляю складки на юбке маминого платья. За окном вечереет, и наверняка нас скоро позовут к ужину. - Раз уж мы здесь, можно и испробовать капитолийские удобства, - потягиваясь, говорю я. - Там в ванной наверняка есть душ, так что... Увидимся за ужином. Когда я покидаю его купе, Гейл не говорит мне ни слова, оставаясь неподвижным, словно каменное изваяние. Отойдёт ещё, решаю я. В конце концов, это же Гейл, тот самый, который всё сделает ради семьи. Даже позволит вписать своё имя в сорок два листочка, чтобы малышке Пози не пришлось засыпать голодной. ▼▼▼ Выхожу из душа, обернувшись в гигантских размеров махровый халат, который напоминает мне облако, и замираю у окна. Поезд мчится с огромной скоростью, но сейчас этого не заметно – едем мы по степи, которая простирается на мили и мили вперёд, так, что края её не видно. Заходящее солнце окрашивает колоски пшеницы в мягкий оранжевый цвет, а ветер колышет их так, что мне кажется, будто передо мной простирается не поле, а настоящее море, только цвета заката. Думаю, Прим бы оценила этот вид куда больше, чем я. От мысли о ней мне сразу становится худо. Наверняка сидит сейчас, забравшись с ногами на папино кресло, в котором всегда утопает, и гладит Лютика. Хорошо, что я его тогда не вышвырнула на улицу – иначе в доме было бы сейчас совсем пусто. Мои мысли прерывает энергичный стук в дверь, сопровождаемый приглашением на ужин. Сейчас я Эффи даже благодарна – ещё немного, и я совсем расклеилась бы, думая о доме. Торопливо открываю один из ящиков комода и наугад вытягиваю оттуда рубашку со штанами. Одежда простая и удобная – как раз по мне. Думать о том, во что нас вырядят стилисты, думать боязно. Лишь бы не нагими. Я являюсь к столу как раз к тому моменту, когда начали подавать салат. Плюхаюсь на свободное место под театрально-возмущённый вздох Эффи. Хэймитча нет – видно, завалился спать, напившись спиртного. О его пьянстве по Дистрикту ходит настоящая слава, так что я не особо удивляюсь. Глаза на Гейла поднимаю только после того, как заканчиваю жевать первое блюдо. А когда вижу выражение его лица, удивлённо вскидываю брови. Он едва заметно улыбается, и от холодной отчуждённости и следа не осталось. Выглядит он так, словно нашёл решение своей задаче. Я только хмурюсь: нет здесь выхода. Точно нет. Бездумно сметаю с тарелок всё, что нам подают. После десерта мы с Гейлом бок о бок идём к нашим купе, и я всё жду, когда он поделится со мной своей идеей, но он молчит. Под конец я не выдерживаю и открываю было рот, чтобы заставить его рассказать мне, что его так веселит, но он быстро желает мне спокойной ночи и зачем-то чмокает в макушку. Ошарашенная, я остаюсь стоять в коридоре, а он скрывается за дверью до того, как я успеваю выдавить из себя хоть слово. От бессилия мне хочется топнуть ногой и зарычать. Наверняка он придумал какую-нибудь опасную глупость, которая подставит под удар и его, и меня. Спать ложусь с твёрдым решением с утра пораньше завалиться к нему в купе и выпытать весь его план, а потом и заставить от него отказаться. Нельзя рисковать. Для меня яснее дня: я обещала Прим, и обещание сдержу. В попытках забыться рисую перед внутренним взором её улыбающийся образ, и внутри теплеет. Я почти уже успела уснуть, когда до меня доносятся отголоски двух мужских голосов. О чём-то спорят. Вмиг сбросив с себя дремоту, подскакиваю на кровати. Гейл и Хеймитч. Босыми ногами шлёпаю к двери и слегка её приоткрываю, но это помогает мало – слов разобрать всё ещё не удаётся. Тогда я крадучись подбираюсь к входу в купе, откуда доносится спор, и осторожно прижимаю к ухо к панели. - Парень, я понимаю всё, но одумайся. У тебя неплохие шансы. Этот хриплый голос явно принадлежит Хеймитчу. Во мне поднимается волна гнева: как так, Гейл проходит первую консультацию у ментора без меня? Не думала, что у нас друг от друга какие-то секреты. С трудом подавляю в себе желание распахнуть дверь и дать другу затрещину. - Я решил, - в голосе Гейла слышатся металлические нотки. - Не разделяю твоего воодушевления. Они довольно долго молчат, а потом слышится глухой удар, и я вздрагиваю всем телом. - Вам будет только польза оттого, что победит ваш трибут. И мне плевать, если вы сейчас откажетесь, потому что я всё равно сделаю так, как задумал. Разве что шансы Китнисс на победу возрастут в разы, если вы со своей стороны окажете поддержку. Дальше слушать я не стала. Отшатнувшись от двери, я, зажав у себя между зубов рукав сорочки, чтобы не заорать, побрела обратно в купе. Гейл уже всё решил. Он и не собирается становиться победителем. Вместо этого он будет толкать на это место меня. В ту ночь уснуть мне так и не удалось.