Гниль

Под утро я уже плохо помню ту клокочущую ярость, которая бушевала во мне вчера вечером. Мне хотелось в те минуты на Гейла не просто наорать, а ударить чем-нибудь тяжёлым по голове, которая придумывает такие планы, от которых у меня под рёбрами пробегает холод. Сейчас, глядя на то, как солнечный диск медленно выползает из-за горизонта, я понимаю лишь одно: Гейл мне куда больше, чем «просто друг». Потому что друзья таких решений не принимают. Да не в каждой семье найдутся родные, которые скажут: «я верю тебе больше, чем себе, и поэтому вот, возьми мою жизнь». А Гейл своими вчерашними словами буквально вверил мне самое дорогое, что у него есть - свою семью, и при этом, я уверена, даже и не допустил в своих мыслях, что я их брошу, если выберусь с Арены. А он уж постарается, чтобы я выбралась. Но погоди ещё, Гейл Хоторн, я ещё поборюсь за то, чтобы навести порядок у тебя в голове. Я прекрасно понимаю, что выживет только один из двадцати четырёх человек, но ещё понимаю и то, что не хочу, чтобы он ради меня собой жертвовал. Я этого попросту не стою. Так что к концу ночи в моей голове прочно обосновывается желание переубедить Гейла. Если не удастся сделать это окольными путями – устрою разнос, как это и планировалось сначала. Когда я выхожу к завтраку, все места кроме моего уже заняты. Эффи встречает меня улыбкой и манерно указывает на пустующий стул. На зубах словно скрипит сахар. - Сегодня важный-преважный день, детки, - начинает она торжественным голосом. Гейл при слове «детки» переводит на неё хмурый взгляд отливающих сталью глаз, и я прыскаю в кулак. Эффи хмурит бровки, но продолжает: – Уже через пару часов мы прибудем в нашу прекрасную столицу, и мне хотелось бы напомнить вам о том, что расписанию, составленному мной, следовать нам нужно будет неукоснительно. Тут она пускается в получасовую речь, щедро приправленную всякими красочными описаниями мероприятий и прочего, но я не слушаю, потому что слишком занята поглощением бекона, который на вкус просто восхитителен. В который раз жалею, что не могу поделиться всей этой роскошью с Прим. После омлета вносят потрясающе пахнущую жидкость, которую Эффи называет горячим шоколадом, и я, обжигая горло, вливаю его в себя, проигнорировав предложенную булочку. Под конец, когда я понимаю, что больше впихнуть в себя ничего не удастся, я отрываю взгляд от тарелки. Гейл кажется бездонной ямой: он не только успел проглотить всё со своего подноса, но ещё и своровал почти нетронутый пирог Эффи, который теперь уплетал за оби щеки. Я чувствую укол вины, потому что он, обладатель столь зверского аппетита, всегда делился со мной своими обедами, а в условиях мы были одинаковых. В этом весь Гейл. Мне хочется перегнуться через стол и дать ему крепкую затрещину, чтобы понял, наконец, что этой его самоотверженности теперь нет места. Эффи в сотый раз повторяет расписание и множество имён, которые «необходимо запомнить», когда дверь распахивается и на пороге купе появляется Хеймитч. Лицо у него серое и осунувшееся, походка нетвёрдая, и я с омерзением отмечаю густое алкогольное амбре, исходящее от него. Пошатываясь, он подходит к своему стулу, а потом, опершись о его резную спинку локтями, начинает в упор оглядывать нас с Гейлом. Я с вызовом встречаю взгляд водянистых глаз, оценивающе смотрящих на меня из-под опухших век с проступающей сеткой вен. Уговариваю себя отодвинуть отвращение на задворки сознания и постараться добиться сотрудничества со своим ментором. В конце концов, Гейл прав: от него зависит наше будущее. Именно этому обрюзгшему алкоголику предстоит налаживать связи со спонсорами, именно он должен будет заботиться о нас. Мысленно усмехаюсь. Хеймитч? Забота? - Может, и выйдет что, - под конец заключает он и садится за стол. Во мне поднимается волна возмущения. Да кто он такой, чтобы решать, кому жить, а кому умирать? - Солнышко, у тебя того и гляди пар из ушей пойдёт, - гогочет он, а потом изображает гудок паровоза и снова начинает хохотать. И это с ним Гейл решил заключить сделку? Решил довериться полоумному пьянице, а не мне? Я, прежде чем успеваю вообще осознать, что творю, вонзаю нож для масла в опасной близости от пальцев Хеймитча. Гогот прекращается. - Я вам не «солнышко», - выплёвываю я, вскочив со своего места. – И можете уже начать давать нам советы о выживании. Хеймитч в ответ на моё возмущение лишь усмехается. - Что, неужели вы у нас парочка бойцов? Никак не поверю в собственное счастье, - цедит он, сухо посмеиваясь. – Твой друг говорит, что ты неплохо управляешься с луком. Это так? - С сотни футов попадет белке в глаз, - тихо говорит Гейл. Я оторопело распахнула рот. Ах, значит, он всё же присутствует за столом и принимает участие в милой беседе? Чудесно. - Заключим сделку, - с набитым ртом предлагает Хеймитч. – Я делаю всё, что в моих силах, чтобы вам двоим помочь, а вы, в свою очередь, не портите мне жизнь. Идёт? - Идёт, - грубо бросаю я и, шумно отодвинув стул, удаляюсь из столовой. А что вообще стоило ждать от такого типа, как наш ментор? Что он погладит по головке и будет будить по утрам беседами о том, как вести себя? Чёрта с два. И неважно, что он успел наобещать Гейлу, дельные советы нам обоим придётся вытягивать из Хеймитча клещами. С тоской думаю о том, что Пит наверняка бы знал, как себя повести в этой ситуации. Сидел бы и растолковывал мне, как маленькой. Он пытался бы уговорить меня не злиться на Гейла. Тот пытается всеми силами помочь, а помыслы у него в моём отношении – чище некуда; я, по идее, должна только радоваться тому, что такой сильный и находчивый соратник, как Гейл, поможет мне выбраться из этого ужаса, а вместо этого у меня на душе мерзко. Мерзко как в один из голодных ноябрьских дней, когда холодные колючие капли заливаются за воротник. ▼▼▼ Мы с Гейлом, одетые в чёрные трико, стоим на возвышении в большом помещении с белыми стенами и, кажется, стерильно чистым полом. Чувствую я себя теперь, когда наши группы подготовки отчалили по какому-то очень важному делу, честно сказать, по-дурацки. - Ну, нам вроде повезло со стилистами, - выдавливаю из себя я, нарушая звенящую тишину. Гейл фыркает. - Для этой женщины всё происходящее – будто бы игра. Всё мелет чушь о каком-то образе, которому необходимо соответствовать. - Вообще парочка спонсоров нам не помещает, так что она права - говорю ему я, рассматривая искусную шнуровку своих сапог. – Придётся быть милым и улыбаться, если хочешь подольше протянуть на арене. Гейл молчит, потому что ответить ему нечего. Я права, хотя сама этому не особо рада: не люблю прикидываться, особенно перед целой толпой. Придётся стать Огненной Китнисс, вместо той Китнисс, которую я знаю, чтобы выполнить обещание, данное Прим. Я всё не могу привыкнуть к тому, как стал выглядеть Гейл после «обработки» в Центре преображения. Сам он никогда не заботился о своём внешнем виде. Говорил: «волосы в лицо не лезут, и ладно», и я была с ним абсолютно солидарна. Кому красоту-то оценивать в лесу? Белкам? Теперь у него на голове стараниями группы подготовки сооружено нечто вроде «упорядоченного» хаоса, и выглядит это, стоит признать, привлекательно. Так даже и не скажешь, что передо мной тот самый парень из Шлака - скорее, какая-то персона из богатого района. Сама я, должно быть, тоже выгляжу теперь немного иначе, хотя не знаю наверняка – не присматривалась. В этом месте, куда нас привезли, повсюду куча зеркал – в некоторых комнатах даже целые стены зеркальные, и я стараюсь их избегать. Всюду царит шик, а я понимаю, что если увижу себя, девчонку из бедного Дистрикта-12, в этой обстановке, стану чувствовать себя ещё более чужой, хотя, кажется, что больше уже некуда. Всё же, несмотря ни на что, в глубине души я рада, что Гейл здесь. Он – кусочек дома в этом мире блеска. Тут двойные двери в комнату распахиваются, и к нам начинает приближаться Хеймитч в свойственной ему покачивающейся манере передвигаться. - Ну, детвора, пляшите: Эффи все уши прожужжала о вас спонсорам. Что важно, они вроде заинтересованы, - он корчит улыбку. – Лучше бы вам оправдать их надежды. - О, они оправдают, - раздаётся у нашего ментора из-за спины мягкий голос Цинны, и мне сразу становится спокойнее. В руках у стилиста две накидки, шитые яркими жёлтыми и красными лентами. Они так переливаются в свете множества ламп, что мне хочется прикоснуться к ним, чтобы убедиться, что это ткань, а не пламя. - Нам с Порцией удалось раздобыть немного синтетического огня для ваших костюмов. Я подожгу накидки прямо перед вашим стартом, чтобы не тратить заряд понапрасну. Мы с Гейлом обмениваемся настороженными взглядами. Я не думала, что слова Цинны об «Огненной Китнисс» стоит принимать настолько буквально. Стилист, заметив наше смятение, сдерживает улыбку и добавляет: - Разумеется, это абсолютно безопасно. Я неуверенно приподнимаю брови. Цинна мне с самого начала показался отличным от прочих капитолийцев. Наверное, он просто спятил, если считает пламя, бушующее на твоей собственной одежде, безопасным. Они с Порцией прикрепляют накидки к специальным крюкам на наплечниках наших с Гейлом костюмов, а потом отходят назад, чтобы полюбоваться. Выглядят они довольными – значит, их план по нашему сожжению идёт прекрасно. - Если что, ты срываешь мою накидку, а я – твою, - едва слышно шепчет мне на ухо Гейл. - Идёт, - едва шевеля губами, отвечаю ему я. Когда команда, наконец, остаётся довольной нашим видом, двое безгласых отворяют двери, и нас проводят в гигантских размеров помещение, напоминающее ангар. В порядке выезда на дорожку, идущую меж трибун, установлены колесницы с впряжёнными в них вороными лошадьми. Наша повозка – последняя. Я украдкой оглядываю будущих соперников. Те, что стоят у первых колесниц, держатся уверенно и балагурят друг с другом, заискивая. Это и понятно – профи с самого первого дня соревнований формируют союзы. Остальные трибуты выглядят потерянно и явно имеют небольшое представление о том, как вести себя. Пара ребят из седьмого, которым, судя по нарядам, явно не повезло со стилистами, неуверенно жмутся друг к другу и едва не плачут. Резные ворота в позолоте высотой футов в двадцать начинают медленно открываться, и я вздрагиваю. Подают короткие звуковые сигналы; лошади, повинуясь им, начинают движение. Первые две колесницы уже успели выехать под оглушительный рёв толпы, когда к нам приближается Цинна и поджигает накидки. Я распахиваю глаза от ужаса, но быстро понимаю, что стилист был прав: пламя не обжигает, а мягко щекочет. Сквозь всеобщую суматоху Цинна что-то нам кричит, но слов я разобрать не могу. Гейл, однако, хмуро ему кивает и, не проронив ни слова, берёт меня за руку. Стилист широко нам улыбается и поднимает вверх большие пальцы. Ни одна пара трибутов не касается друг друга, кроме нас. Это неплохой ход, да и честный, к тому же. Мы никого не обманываем, демонстрируя единство. Пусть поймут, что мы с Гейлом, пусть и из двенадцатого Дистрикта, всё же – сила, с которой стоит считаться. К тому моменту, как в огромном проёме появляется наша колесница, все трибуны на мгновение замирают, а после разражаются ликованием. Вокруг только и слышно: «Двенадцатый, двенадцатый!», и я чувствую, как скованность и неловкость отходят на второй план. Нас чествуют! Я до онемения в пальцах стискиваю ладонь Гейла и начинаю приветствовать зрителей, посылая воздушные поцелуи и улыбаясь по все тридцать два. Про себя надеюсь, что гримаса, которую я изобразила на лице, не выглядит устрашающе. Колесница заканчивает первый круг; я поднимаю букет алых роз с днища повозки и, продолжая улыбаться, демонстративно вдыхаю запах. Когда мой взгляд падает на один из гигантских экранов, транслирующих изображение с камер, я понимаю, что всё идёт лучше некуда. Мы выглядим потрясающе. Готова спорить, что все стилисты сейчас кусают локти от того, как завораживающе выглядят отблески пламени на наших с лицах. Колесница Дистрикта-12 едва ли не впервые вызывает восхищение и благоговейные сдавленные вздохи зрителей. Гейлу не нужно стараться, как мне, для того, чтобы вызвать ликование публики. Он просто стоит, уверенно держа меня за руку, и, чуть приподняв уголки губ, обводит ряды твёрдым взглядом. Весь его вид говорит: «Мне всё по плечу», и женская половина трибун, не задумываясь, попадает в эту ловушку. Слышатся и восторженные вздохи, и выкрики. Гейл всегда пользовался популярностью у девчонок в школе, это я знаю наверняка. Я бесчисленное количество раз ловила завистливые взгляды сверстниц из-за того, что общаюсь с ним, и бесчисленное же количество раз неутомимо разъясняла, что мы с ним друзья, да и только. Я, на самом деле, с Питом, но это не вашего ума дело. Наконец колесницы заходят на последний круг и наш дражайший президент, призвав зрителей к тишине, начинает свою речь. Голос у него словно дребезжит, а шипящие вырываются из его губ со странным свистом, так что мой мозг сразу сигнализирует: «змея, змея, змея». Но на Сноу я не смотрю: мой взгляд всё так же прикован к трибунам. Мы им нравимся настолько, что камеры большинство времени фокусируются на нас одних. Цинна постарался на славу. Огненная Китнисс обрела жизнь. ▼▼▼ После парада, на котором, со слов Эффи, мы произвели настоящий фурор, нас на длинных блестящих автомобилях с вкусно пахнущим салоном везут в Тренировочный центр. Там под апартаменты трибутов отведена целая высотка, которая уходит в небо так, что мне кажется, будто ей и конца нет. Эффи, проводя нас по холлу с потолками, находящимися на головокружительной высоте, буквально порхает, прямо как бабочки на подоле её пышной юбки. Ещё бы: впервые на выходцев из Дистрикта-12 не только обратили внимание, но и чествовали больше всех. Для неё это событие наверняка сродни тому, как если бы мне сказали, что семье Эвердин будет пожалован годовой запас сахара или ещё чего. Я этому только рада: пускай расхваливает нас важным капитолийцам, благо, что почва у неё для этого благодатная. Когда мы оказываемся в кабине лифта, я выдыхаю: до момента, когда я смогу свалиться на мягкую кровать, осталось рукой подать. Здесь, в Капитолии, куда ни глянь, всё в-новинку и поражает своим исполинским масштабом, а это изматывает. Кабина плавно трогается с места, и я буквально прилипаю к стеклянной стенке, выходящей на просторный холл. Лифт быстро уносит нас с этажа, но я успеваю увидеть, как появившиеся в дверях трибуты Дистрикта-2 смеряют меня испепеляющими взглядами. Они замирают, хмуро провожая нашу кабину взглядами. По позвоночнику пробегает холодок: Игры уже начались.