Пульс

      «Вы должны мне помочь!»       Эти слова врезались мне в память и заставляли снова и снова прокручивать в голове тот день. Это же был день? Не знаю. Могло пройти несколько часов, а мне это казалось многими долгими неделями. Ощущение времени и само время как понятие потеряли всякий смысл. Я уже побывал в аду. Больше мне ничего не страшно.       Монотонное гудение аппаратов в моей одиночной палате не давало мне спать, но разве это кого-то волнует? Дело врачей — не дать мне протянуть ноги, а остальное уже не их забота. Они заткнули мне рану, напичкали каким-то дерьмом, а остального я не помню. Хотя вряд ли они делали что-то еще.       В сознании я или нет — я не очень хорошо понимаю. Любое движение прожигает тело невыносимой болью. Говорить желания нет. Да что там, возможности тоже. У меня просто не хватает сил. До сих пор не могу понять, как я выбрался из этого пекла. Шок? Скорее всего.       Жена ко мне не заходила довольно давно, но я прекрасно все понимаю. Брать с собой детей, чтобы они смотрели на то, как их отец превращается в скелет — последнее дело, а оставить не на кого. Да и присутствие Лизы меня, честно говоря, отчасти напрягало. Она только сидела около койки и взахлеб рыдала, едва касаясь моей руки. Она причитала, что я сильно похудел и что у меня холодные руки. И сидеть так она могла долго, чем терзала душу и себе, и мне. Когда она приходила, мне приходилось закрывать глаза, чтобы она думала, что я сплю. Тот факт, что я, находясь в сознании, не могу говорить, произвел бы на нее сильнейший удар. Да и мне самому кажется пугающей сцена, когда человек лежит и двигает только глазами.       Мне иногда очень надоедает складывать фигуры из трещин в штукатурке. Это единственное, что позволяет мне не сойти здесь с ума. Нельзя оставлять человека наедине с собственными мыслями на долгое время. Он начинает их слышать. Так я отчетливо слышу крик о помощи. Самому хочется кричать, но даже если бы я смог, мне бы вкололи успокоительное и проворчали, как будто меня рядом и не было: «сказал бы спасибо, что вообще жив остался». Кто знает, может, карма существует, и если бы я остановил тот эксперимент, то и сам бы сейчас занимался куда более приятными вещами, чем считать трещины в потолке.       — А я вам говорю, ампутация необходима.       С этими словами в палату вошли два молодых интерна и старшая сестра. Юные бойцы за людское здоровье с интересом разглядывали меня, а я старался смотреть в одну точку, дабы они сочли меня идиотом. Быстрее отстанут. Сестра закрыла жалюзи и чуть приоткрыла форточку. Стало немного легче дышать.       — Да здесь все не настолько плачевно, чтобы ногу отрезать, — послышался гнусавый, слишком высокий для мужчины голос. От этого голоса зубы свело, как будто кто-то усердно водил иголкой по стеклу.       — Молодые люди, прошу на выход, — сказала сестра, стоя у открытой двери. Милейшая женщина.       Интерны быстро прошли к выходу, и дверь за ними закрылась без лишнего шума. Вроде и хорошо, когда тебе никто не мешает, но одиночество снова захлестнуло меня с головой.

* * *

      Хочется сбежать из собственной головы, выдавить стенки черепа изнутри, раздробить их в порошок, только бы сбежать отсюда. Как будто я все еще там, а может, так оно и есть? Туман, огонь, невозможно дышать. Пот заливает глаза, не могу их открыть. Надо бежать, бежать, как можно дальше, дальше отсюда. Дикое желание содрать с себя кожу одним мощным рывком, но у меня нет на это сил. Ноги мягкие, бежать с каждым шагом все труднее. Беспорядочно машу руками впереди себя, огненным штормом меня сносит вправо. В истерике я откусил маленький кусочек собственного языка, рот сразу наполнился железно-солоноватым духом. Нет голоса, только искусанными в кровь губами я пытаюсь кричать, но вырывается только хриплый стон.       — У него припадок, быстрей, да вколите ему уже что-нибудь, кретины!       «Вы должны мне помочь! Вы должны мне помочь!»       Одни и те же слова бесконечным вихрем носятся у меня в голове, голову разрывает пополам и сжимает тисками одновременно. Я не чувствую опоры, полная прострация, я не помню, где верх, а где низ.       — Почему у него никто не додумался забрать камеру?! Где вас только набрали?! Да он же ее сейчас разобьет, черт его знает, что он додумается сделать с осколками. Как же без вас хорошо было…       Последнее, что я могу сделать — это сконцентрировать все оставшиеся и силы и во весь голос проорать имя жены. Затем все стихло.

* * *

      Мне, почему-то, страшно захотелось увидеть жену. У меня иногда бывают приступы идиотических желаний, которые берутся в голове непонятно откуда. Я хотел уже встать, чтобы сходить за дежурной и высказать свою просьбу, но тут же про себя расхохотался, осознав всю глупость промелькнувшей мысли. Было бы действительно смешно, если бы не было правдой. Что ж, я хотя бы понял, что не до конца растерял самоиронию.       Я иногда вспоминал вереницу событий, которые привели меня сюда. Странно, что я сам не лишился рассудка, проведя время в чудной компании пациентов психиатрической клиники. До страшного меня забавлял тот эпизод, где я чуть было не отправился в адский котел бешеного каннибала. Я всегда опасался неопрятных людей, согласитесь, что-то отвратительно-страшное в них есть, но то, что я пережил, не пришло бы мне на ум никогда, даже как спонтанная мысль. Нет, я бы ни за что в жизни не смог представить, что буду заманчивым для людоеда средних лет.       Я опять услышал гул, доносящийся из коридора. Кто-то вошел в палату. Я вслушивался в тихий разговор на другом конце помещения. Женщины. Я быстро закрыл глаза, как раз вовремя, потому что дверь закрылась, а ко мне приблизилась Лиза. Я узнаю ее по тихим шагам и уже доносящимся всхлипываниям. У изголовья койки, прямо у себя над ухом я слышу, как она садится, расправив юбку. Она нервно зажимает рукой рот, чтобы не закричать от боли. Этот сдавленный писк я узнаю всегда. Этот звук человек издает под диким напором эмоций, которые норовят вырваться наружу. Лиза сильная, она с этим справится. Рука провела по моим волосам, но она была будто наэлектризована, иначе не могу объяснить то, что я почувствовал легкую вспышку по всей шее. Лиза осторожно, медленно, едва касаясь, провела рукой по волосам. Она боялась сделать что-то не так, причинить мне боль. Моя дорогая Лиза, знала бы ты, как ты скрасила мучительные часы, проведенные в стенах больницы на жесткой койке. Ее рука была мокрая от слез, я почувствовал это, когда она коснулась моего лба. Лиза, как же хочется открыть глаза и дать тебе понять, что я все слышу, все понимаю. Но я слишком тобой дорожу, чтобы пугать и обрекать на еще большие страдания. Только прошу, не уходи, останься подольше. Здесь холодно.       Не знаю, что вернуло меня в сознание, но в палате уже было совсем темно. Впервые за четыре недели одиночества и борьбы с подступающим безумием я снова ощутил, что я — человек. На моей щеке чувствовался влажный след от чужих слез. Я на самом деле уснул. Хоть я и не помнил, как она прижималась лицом к моей щеке, по всему телу разливалось блаженное чувство. Остается только гадать, когда я снова смогу ощутить то, что пережил совсем недавно.       — Мистер Парк, как самочувствие? Вы безумно разговорчивы, как всегда.       Главврач. Мерзкий тип с мерзкими взглядами и помыслами. Наверное, в любой жизненной ситуации рядом с вами будет крутиться подобный персонаж. Доктор Эксвилл, как его величали местные врачи и посетители. Меня нередко посещала мысль, что в больнице царит абсолютная монархия, учитывая безграничную свободу слов и действий Эксвилла. Он нашел себе невероятно уморительное занятие — вести со мной светские беседы с таким количеством неумело примененного сарказма, что хотелось провезти его пару раз рожей по овощной терке, чтобы стереть гадкую ухмылку.       — Мистер Парк, у меня мало времени, но я бы с удовольствием поболтал с вами еще.       Стараюсь абстрагироваться.       — Вы читали Моэма? Приятно поговорить с образованным человеком. Их в наше время все меньше и меньше, все в программисты, все в программисты, не терпится деградировать и заставить все человечество говорить цифрами. Вы не считаете?       Детский сад, ей богу. Последний раз меня так пытались вывести из себя в младшей школе.       — Мистер Парк, сожалею, но мне пора идти. Счастливо, — он махнул рукой и широко улыбнулся. А и черт с ним, я видал вещи и похуже.       Иногда мне бывает страшно. Нет, я не хочу бросаться пафосными фразами, говорить, что в первую очередь я боюсь за своих близких, что мне плевать на себя. Я прекрасно знаю, что у моей семьи все хорошо, что они ждут меня и живут своей повседневной жизнью. Мне страшно, что я уйду во сне. Я боюсь смерти. Я ее видел. Я был одной ногой там. Я знаю, что этого стоит бояться.       Все люди чего-то боятся, ничего странного в этом нет. Я видел, что такое животный неподдельный страх, который превращает человека в обычного зверя на ступень ниже по развитию. Быть может, это единственное по-настоящему искреннее чувство, которое нельзя сымитировать, подавить или искоренить. Люди — звери. Плотоядные твари.       Есть в ночной темноте что-то терзающее душу. Темнота обнажает. Можно не показать этого, но ты сам сможешь заглянуть глубже в себя. Достаточно просто всмотреться в темноту. Я часто не могу уснуть из-за этого. Это началось еще давно, незадолго до выпуска из школы. Сначала я думал, что это подростковый максимализм — видеть во всем некий скрытый смысл, но потом понял, что ночью все становятся такими. Это и делает ночь прекрасным временем суток, потому что именно ночью люди забывают о своей цифре в паспорте.       Утром мне расхотелось жить. Эксвилл, радостно пританцовывая на своих тонких длинных ногах, напоминающих ходули, влетел ко мне в палату и оповестил о том, что ко мне придет посетитель. Я был рад, что Лиза пришла именно тогда, когда я больше всего нуждался в ней, иначе я просто не сдержался бы и кинул на нее самый свирепый взгляд, на который был способен, а этого было бы достаточно для истерики. Странно, что Эксвилл не стал разглагольствовать дальше, а вышел из палаты так же быстро, как и зашел. Меня это не могло не обрадовать, но появилось какое-то странное предчувствие, которое напоминало о себе, покалывая где-то в глубине черепной коробки. Мне очень хотелось снова провалиться в сон, чтобы ускорить бег времени, но все попытки были тщетны.       — Мистер Парк, вы же не заняты? Если вы не против, через пару минут к вам поднимутся, — Эксвилл опять промелькнул мимо двери и как тонконогое насекомое, гонимое ветром, упорхнул к новоиспеченным практиканткам.       Я бы положил руки под голову, но прекрасно осознавал свое положение. Мне, честно говоря, очень не хватало простых телодвижений. Я по ним скучал ровно столько же, сколько и по привычному для меня образу жизни.       Послышались шаги. Они приближались и приближались, пока не затихли у двери, как будто человек был в замешательстве, входить или не входить. Я на всякий случай прибегнул к своему любимому трюку и закрыл глаза. Дверь осторожно открыли. Не было слышно проклятущего главврача, а это было странно. Шаги явно были мужские. Мне стало не по себе. Я почувствовал, как дернулся уголок губы. А тем временем человек сел на то же место, на котором вчера была Лиза. Я еле-еле сдержался, чтобы не открыть глаза, но это не понадобилось. Большая ладонь легла на мое бедро, и, пока меня не забила дрожь, я услышал до настоящего ужаса знакомый голос, который я надеялся никогда больше не слышать.       — Здравствуй, моя дорогая.