Пульс

      Я дрожал. Рука скользнула вниз по бедру, что вызвало у меня шквал воспоминаний, которые я старался запереть в самый дальний чулан своей памяти. Я стиснул зубы, насколько это было возможно. В голове мелькали кадры событий той ночи, как будто в меня вставили старую пленку и поставили на обратную перемотку. К конечностям подступил холод. Рука медленно водила сквозь одеяло по внутренней стороне бедра точно так же, как и несколько недель назад. Изменилось только то, что помимо страха я чувствовал еще и отвращение, вплоть до головокружения. Хотелось пнуть его хорошенько, хотелось попасть в объятия моей Лизы и совершенно без всякой связи с событиями хотелось рисовать на стене. Мне было тошно от осознания собственной беспомощности. Даже месиво в Маунт-Мессив не было таким безвыходным. Одним из самых пугающих обстоятельств, которые могли наделать много бед, была человеческая физиология. Я не мог просчитать ход действий чокнутого посетителя.       — Что такое, дорогая? Ты напряженная, — шелестело у меня над ухом.       Рука поднялась выше, чуть задержалась внизу живота, а потом, за что я был искренне благодарен, остановилась на груди. Я старался дышать глубоко и ровно, имитируя глубокий сон. Тело внезапно заныло, мысли начали путаться, собираясь в беспорядочный клубок обрывков фраз и изображений. Такое часто случалось, но именно сейчас это произошло как нельзя кстати. Если сейчас зайдет кто-то из врачей и увидит у меня на лбу испарину, то посетителя попросят выйти. Но, как и следовало ожидать, везение мое закончилось. Боль становилась все сильнее, перед закрытыми веками заплясали цветные круги. Ситуация выходила из-под моего контроля, и я понимал, что долго не смогу держать глаза закрытыми. И тут мою голову пронзила мысль о том, что бояться мне, по сути, нечего. Я в окружении врачей и прочего персонала, так что в случае чего меня, по идее, должны спасти. Вот если станет душить подушкой, то это другой разговор, но что-то мне подсказывало, что это не в его духе. Стараясь сыграть свою роль как можно более натурально, я стал медленно открывать глаза, будто только-только проснулся. Сразу стало жарко и холодно одновременно. Я не помнил, как его зовут. Он сидел, оперившись одной рукой на собственное колено, а второй щипал одеяло на моей груди. Он смотрел куда-то вниз и вроде как не собирался ничего со мной делать, но вид у него был жутковатый. Во взгляде все еще было что-то за гранью понимания, совершенно безумное. Но не дикое. То безумие, которое граничит с чудаковатостью, острая форма совокупности всех человеческих странностей. Было очень странно наблюдать за переменой в поведении людей. Вспомнить только, он же пытался вырезать мне гениталии… Внезапно он поднял голову, и я увидел розовые рубцы на правой половине его лица. Наверное, у него была сильная аллергическая реакция на трубки и прочее оборудование, которым его буквально нафаршировали в ходе эксперимента. Он посмотрел мне в глаза и криво улыбнулся.       — Ты проснулась. Как ты себя чувствуешь?       Страх не отступал. Я смотрел на него из-под прикрытых век и старался уловить хоть что-то человеческое во взгляде. Нет, люди так не смотрят. Глаза не выражали ровным счетом ничего, что я привык видеть. Это была смесь страшного голода, неумолимого отчаяния, искр сжигающей тоски и легкой вуали мудрости стариков. То, что принято объяснять печатью в медицинской карте и личном деле. Он взял мою руку и стал внимательнейшим образом изучать мое лицо.       — Ты плоховато выглядишь. Здесь совсем плохо?       Становилось все страшнее. Теперь меня мучила мысль о том, что он просто заберет меня отсюда, врачи наделили его нечеловеческой силой.       — Я долго искал тебя. Боялся, что кто-то схватит тебя до меня. Мне сказали, что ты еще долго будешь здесь. Только не пытайся говорить, я знаю, тебе тяжело.       Трудно было понять, звучала в его голосе забота или помешательство. Учитывая мое состояние, хотелось слепо верить, что ему действительно небезразлично то, что со мной произошло. Иногда отчаяние доводит до странных мыслей. Меня мало беспокоило, что я чуть не погиб от руки человека, который сейчас пытается выдавить из себя хоть каплю интереса к моему положению. Мне слишком хотелось быть нужным. У человека есть свойство желать больше, чем у него уже есть, но осознает он это только тогда, когда потеряет все.       В палату вошла Джоан, юная практикантка из другого отделения. Она часто заходила проведать меня, хотя до моего прибытия в областную больницу штата Колорадо мы не были даже знакомы. Но я не был против ее компании, она часто включала музыку, когда поблизости не было Эксвилла. Одна из немногих, кто понимал или догадывался, что я не нахожусь в состоянии овоща и все слышу.       — Добрый день, мистер…       — Глускин. Мистер Глускин, — представился он.       Джоан еще раз поздоровалась с ним и спросила, кем он мне приходится. Глускин сказал ей, что я его лучший друг, но я ясно слышал небольшую оговорку, которую он быстро исправил, пока никто ничего не заподозрил. Он хотел назвать меня лучшей подругой. После он заверил Джоан, что все в порядке и что он хотел бы побыть со мной наедине. Джоан, ничего, конечно, не заподозрив, ушла, оставив «моему лучшему другу» указания, чего со мной делать не стоит в целях безопасности.       — Дорогая, я очень по тебе скучал, — он прижал мою руку к своим теплым губам. Меня дернуло. Не могу сказать, что мне было мерзко. Я чувствовал, что ничего против не имею. Это безразличие пугало меня, но предпринимать я бы ничего не стал, даже если бы смог.       Это действо прервалось резко. Глускин грубо отстранил мою руку от себя, плюнул на пол, ногой отшвырнул стул к стене и ушел, громко хлопнув дверью. Я остался лежать в полном недоумении. Что ему от меня надо я понятия не имел. Может, навязчивая идея создать себе невесту еще не утеряла для него свою актуальность? Пока он говорил с Джоан, он производил впечатление обычного человека, который решил навестить друга в больнице. Я очень нечетко помнил, когда именно он исчез из моего поля зрения в Маунт-Мессив. Точно я мог бы утверждать только то, что слышал страшный грохот и истошный вопль. И я искренне надеялся, что преследователь мертв. Иногда судьба забавно шутит. В тот момент, когда Глускин захлопнул дверь, чем заставил штукатурку изрядно посыпаться, я услышал крик Джоан, но разобрать смог не все. Она звала стремительно удаляющегося посетителя, стараясь скомбинировать крик и вежливые обращения. В конце концов, послышался стук ее каблуков, она пыталась догнать уходившего, но, поняв, что это бесполезно, завернула ко мне. Ее высокий и немного хрипловатый голос понемногу возвращал мне спокойствие.       — Вейлон, ты говорить еще не можешь? — в ответ я посмотрел на нее с долей иронии и укора. — Извини, я могла догадаться. Ты вообще знаешь этого черта? Представился Аароном, сказал, что твой друг еще со средней школы. Ты по каким параметрам себе друзей выбираешь? Ему же только рожи квасить, никак у меня в голове не укладывается картина, как такой бугай из нежной дружеской любви и сострадания прилетел на всех парусах к товарищу в больницу, — она всегда скрашивала черно-белые дни в этой консервной банке своей болтовней обо всем и не о чем. Джоан поправила кудрявые волосы, торчавшие в разные стороны. Наверное, она потратила уйму времени, чтобы привести их в порядок, но упрямые локоны никак не хотели подчиняться. Она раздраженно провела по ним пальцами, заменяя ими расческу, потом отбросила кудри назад, а затем снова вперед. Потом она резко сменила гнев на милость, поставила на место стул, попавший по руку Глускина, села рядом со мной и принялась поправлять мне волосы. Я поморщился, давая ей понять, что меня все устраивает, а на состояние шевелюры мне сейчас наплевать больше всего на свете. Джоан усмехнулась и щелкнула меня по носу. Не будь я обездвижен, уже выпер бы ее за дверь, но в глубине души осознавал, что Джоан — мой единственный друг, откликнувшийся на мой безмолвный крик о помощи. Она, еще недавно упивавшаяся юностью, только недавно распустившаяся, была вынуждена увянуть, посереть, раствориться в рутине, выполняя долг врача. Но темно-рыжие всклокоченные волосы, слегка миндалевидные карие глаза не давали забыть о том, что она совсем еще девочка, пусть и с осунувшимся лицом и кругами под глазами.       — Мне звонила Лиза. У нее все совсем хреново с работой, пришлось уйти из булочной. Она сказала, что за последние несколько недель сменила три временные работы. Она просила ничего тебе не говорить, чтобы не нервировать, но скрыть это от тебя я не смогла. Прости, — она виновато посмотрела на меня. Моя бедная Лиза, сейчас она крутится как белка в колесе, чтобы прокормить себя и детей, оплатить счета и отложить на черный день. Меня удручало то, что я ни коим образом не мог помочь ей, чтобы она не падала в изнеможении глубокой ночью, чтобы дети не видели, как оба их родителя затухают на глазах. Я был благодарен Джоан за то, что мне не придется узнать обо всем сразу после выписки. Пусть лучше я учусь принимать это, чем получить удар в лоб всем тем, что хотела скрыть Лиза.       — Мне вас жалко. Только не пойми неправильно, я не считаю, что вы не справитесь или что вы слабые, нет, — она очень смутилась и покраснела. — Просто такая ситуация… Ты не будешь против, если я помогу ей хотя бы по дому? Сам знаешь, материально мне самой бы кто-нибудь помог, а после работы я могла бы хотя бы убраться и повозиться с детьми. По выходным могу полностью подменять Лизу дома. В конце концов, за неделю я не так уж сильно и устаю, тут я в основном разгребаю канцелярщину и катаю ватные шарики. Ну, что ты думаешь?       Я смог выдавить из себя слабую улыбку, но Джоан уже научилась понимать меня без слов. Она вытянула свои тонкие руки и осторожно обняла меня, насколько это позволяло мое положение. Стало непривычно тепло и легко. Нечасто такое бывает, особенно когда ты прикован к постели. Она приняла прежнее положение, села прямо, как будто внутри у нее была натянута струна. Она часто была напряжена чуть ли не до предела. Я хотел поговорить с ней, чтобы она получила какую-то отдачу за то, что делает. Но, наверное, раз уж она тратит на меня кучу времени во время и после работы, то хоть какое-то душевное спокойствие ей это приносит. По крайней мере, мне хотелось в это верить.       — Здорово, что ты улыбаешься, — никогда нельзя было угадать, когда и о чем она будет говорить. — Скоро пойдешь на поправку. Как только начнешь говорить — будем с тобой петь. Честно, больше всего этого жду. И ты обязательно расскажешь мне про Маунт-Мессив. Не только мне, разумеется, как только Эксвилл решит, что ты способен к долгой беседе, он сразу приступит к удовлетворению собственного самолюбия и распахнет двери больницы для полиции и телевизионщиков. Так что будь готов. Представь, что будет с Лизой, когда ты сможешь с ней поговорить? Я бы отдала сотню баксов, чтобы посмотреть на ее лицо в этот момент, но ясно дело, это слишком личное. А еще я научу тебя играть на губной гармошке. Слушай, я засиделась тут, меня сейчас хватятся. Ведь ватные шарики — это главное звено в системе здравоохранения.       Она потрепала меня по голове, тут же поправила волосы и вышла из палаты, на ходу сильнее затягивая пояс халата. Мне ужасно хотелось говорить. Очень многое накопилось, я не смог бы долго держать все в себе, превращаясь в часовую бомбу. Но не меньше мне хотелось знать, что нужно Глускину, который явно не собирался останавливаться на одном посещении. И дело тут явно не в простом интересе, кто угодно бы понял. ***       — Вейлон, ты когда дома будешь?       Лиза стояла рядом в прихожей, мусоля в руках фартук, в котором она только что мыла ванну. Округлое личико было немного испачкано, а от рук пахло моющим средством. Из дальней комнаты слышалась тихая возня детей, развлекающихся с новыми игрушками.       — Я вообще вряд ли появлюсь дома в ближайшие дни. Прости, того требуют условия контракта. Планируется эксперимент, но я еще даже не в курсе, какой именно.       — Странная у вас корпорация. Сотрудники не знают, что происходит через стену от них, — Лиза недовольно фыркнула и оставила в покое фартук.       — Я не на такой уж важной должности, чтобы мне доверяли все секретные данные, — соврал я, поддавшись страху того, что за мной может следить Блэр.       — Тебя же уважают…       — Уважать и доверять — вещи разные.       Я подошел к Лизе и, не глядя за залитый водой фартук, крепко прижал к себе жену. Она обняла меня в ответ. Я кратко поцеловал ее на прощание и вышел из дома. Она провожала меня взглядом из окна. ***       Кто же знал, что тогда я обнял ее в последний раз, после чего нам пришлось расстаться на долгое время? До сих пор в голове не укладывалось, что я разделен со своей семьей. Не было ясно, насильно это или нет, ведь не по своей же вине я оказался в эпицентре событий, в общем, в этой разлуке явно был виновен не я. Иногда удавалось сбежать от гнетущих мыслей, но продолжалось это недолго. Обычно после таких моментов мне хотелось выйти в окно, чтобы окончательно потерять возможность думать, потому что высота третьего этажа умереть мне не даст, но идиотом на всю оставшуюся жизнь сделает. Ужасно не хотелось думать, все мечты были или о доме или о пустоте в голове. Нужно ли объяснять, что я ненавидел эту непрекращающуюся череду непродолжительной легкости существования с полной потерей интереса к жизни?       В четвертом часу мной занялась стайка врачей. Я понятия не имел, что там пытались наколдовать. Будь я немного бодрее, я бы вытрепал им все нервы, до они бы выложили мне весь планируемый ход лечения. Сейчас же меня это более чем не волновало, я тайно надеялся, что они совершат роковую ошибку, я отправлюсь в лучший мир, а они за решетку, потому что изрядно отравляли мне жизнь. Врачи сновали рядом, перед глазами мелькали белые халаты. Они с увлечением обсуждали мои переломы и гематомы, ушибы и раны. Я всегда видел врачей до ужаса фанатичными, неспособными думать о чем-то кроме своего нелегкого дела. Здесь эти мои соображения подкреплялись фактами ежедневно. Они говорили о травмах и счастливо улыбались, разговор хорошо клеился и шел вполне себе дружелюбно. Я мог оправдать их безграничное счастье только тем, что они рады, что вся эта хрень случилась не с ними. Они не обращали никакого внимания на мое присутствие, они как будто не знали, что я — непосредственный участник и, можно сказать, главный герой их небольшой постановки. Но их это не очень-то интересовало. В палату зашла Джоан под предлогом того, что хотела понаблюдать за работой профессионалов. Я заметил как она что-то сжимала в кулаке. Когда профессионалы закончили свою возню, Джоан пристроилась рядом со мной и немного приподняла мне голову. Сначала подступила тянущая боль, но потом стало легче. Она разжала руку и у меня на глазах навернулись слезы. Джоан держала в руке серебряное кольцо Лизы. Больница сделала меня жутко сентиментальным.       — Она забыла отдать его тебе, а сегодня пришла во время твоего осмотра, или чем они тут занимались. Она еле устроилась курьером и она не смогла подождать. В общем, она просила передать, что это должно хоть немного ощутить ее присутствие, — она положила кольцо мне под подобие подушки. — Ну только не развози мне тут сопли, взрослый же мужик. Ладно, понимаю, пробивает иногда, но твою мать, мистер Парк, все лучше, чем могло быть! Ей удалось снова найти работу, ты аки феникс восстаешь из собственного пепла, я буду сидеть с вашими детьми, а Маунт-Мессив пошла на снос, там уже осмотрели все, куда только смогли залезть. Да-да, скоро ее не станет. Ты рад? Она явно надеялась осчастливить меня новостью о сносе. Я сделал вид, что действительно рад. Я не мог объяснить ей, что уничтожение здания никак не отразится на моих воспоминаниях и на моей покалеченной голове. Что-то у меня в извилинах пошло по-другому, я это пока еще осознавал. Меня пугало безумие. Этот страх был похож на страх смерти, детский страх засыпать. Если обобщить, то это панический страх перед неизвестностью. Простая истина, но слишком загадочная и неизведанная. Можно сослать это на природу человека. Ведь издавна ни одно племя не решилось бы сдвинуться с насиженного места, пока угроза жизни не начинала дышать в спину. Может быть, через десятки поколений эта особенность видоизменилась и стала самым обычным страхом, свойственным любому представителю человечества. Не мне разгадывать эту тайну, хотя с осознанием приходит спокойствие.       — Интересно, сколько ты тут еще проваляешься? Надеюсь, до окончания моей практики тебя уже выпишут. Ну, а если нет, то здесь не так уж плохо, чтобы искать другое место работы, попробую устроиться здесь. Что думаешь? Надеюсь, чаще сможем видеться, да и ты уже будешь живее. Хотя, рано еще об этом говорить. Не кисни тут, Вейлон, поверь, все худшее позади, дальше все будет налаживаться на самых высоких скоростях. Скоро уже сможешь вытянуться в полный рост вертикально и высказать Эксвиллу все, что о нем думаешь.       Джоан подмигнула мне и вышла из моей палаты сотый раз на дню. Жалко, что ее засосет водоворот рутины, очень жалко. Если бы она выбрала творческую профессию, больше думала о своем гардеробе, знакомилась бы с такими же как она, то она бы почувствовала, что жизнь не такая безвкусная, как в областной больнице штата Колорадо. Мне хотелось самому написать за эту рыжую егозу заявление об увольнении, вытолкать ее из стен больницы и оплатить билет до Нью-Йорка. Всегда больно наблюдать за тем, как немногочисленные хорошие девчонки пропадают в подобных местах. Не здесь их место. К сожалению, они понимают уже слишком поздно, когда серость будних проникает глубоко под кору их мозга, и хорошие девчонки превращаются в злобных стерв, готовых перегрызть глотки за каждый оставшийся клочок улетучивающейся юности.       Джоан могла совершить гораздо меньше ошибок. И ее предположение о стремительном улучшении в моей жизни было самой главной на тот момент.