Clown

      Мне скучно.       Я ощущаю, как полая клетка внутри затапливается этим омерзительным чувством. Как вокруг витает в звенящей тишине пыль. Как она касается меня и поглощает, обворачивая в бесцветный кокон и въедаясь намертво в алебастровую белизну кожи. Внутренности гниют и покрываются мшистыми пятнами плесени, истлевают прямо сейчас. В эту минуту. Каждая секунда невозвратима. О, я-то знаю.       Моя история написана кровавыми росчерками на невинно-белом полотне. На невинно-белой коже. Рваными ранами и бесконечными червоточинами в глазницах, алыми линиями-ветвями, заканчивающимися прекрасными спелыми дырами-бутонами. Вообще-то все цветы пахнут одинаково восхитительно и специфически, и оттого у каждого свое представление об «идеальном» аромате. Да, он точно существует. Не зря моя чересчур затянувшаяся жизнь насквозь им пропитана – резким, ярким, сладким и заставляющим горло сжиматься под непреодолимым натиском.       Черный и белый – это основа. То, благодаря чему держится покрытый слоем ржавчины каркас. Его постоянно нужно смазывать, омывать раз не лимфой, то чем-то почти живым и вмиг оживляющим. Разжижающим гниль и вытесняющим ихорозный запах. И это уже красный. Лучший цвет, ужом проскальзывающий в монохромный черно-белый мир, от вида которого в голове моментально происходит яркая вспышка сверхновой.       Наверное, я не был бессмертен. Не был абсолютно неуязвим. И нужно отдать должное тем живительным алым брызгам на белом. Но…       Мне противно. Впервые я хочу размозжить голову о стену. Выбить черно-белое и не найти красное. Понять, что внутри той самой вроде бы необходимой и истерично пульсирующей мышцы нет. Что там, под фарфоровой кожей, за тканевыми слоями, железными дугами-ребрами, ничего нет.       Ни-че-го.

***

      В комнате темно и тихо. Единственным источником света была лишь лампа, желтый свет которой вольно растекся по полу и стенам. Он падал на уголок зеркала, пересеченный трещинами, и, размноженный сразу, создавал где-то на кровати паутину причудливых бликов – словно очередное творение авангардистов.       Алиса смотрела на эту мозаику уже минут шесть. Это ведь так красиво! Когда вокруг все затопила густая, что хоть ложкой черпай, бескрайняя тьма. Когда желтые пятна причудливыми узорами липнут к серой стене и дрожат вместе с лампой. Немного успокаивает, лечит, льет сладким медом в горло. Даже если не хочешь, если просишь остановиться со слезами на глазах. Неумолимо. Это Алиса понимает – переворачивается на бок, елозит, пинает одеяло ногами. А ведь хочется выйти из комнаты, в окружении радужных феерий проскакать по коридору, рвануть дверь в ванную с задорным смешком. Упасть на колени, посмеяться еще немного. Выблевать уже ванильное мороженое и обманчиво красивых бабочек, оборвать букашкам их хрупкие крылья. Оставить голую правду – тельца с лапками и уродливые головки.       Вообще-то быть сумасшедшей не такая уж и легкая участь. Точно не забавная. Совсем не веселая. Потому что в пустой голове бабочки постоянно шепчут какие-то нелогичные обрывки, несвязные друг с другом фразы. Алиса пыталась их объяснить. Найти смысл. Ну да, слова, слова, слова. Не несущие в себе ценности, имеющие лишь грязь и пошлый замысел, расцветающий с каждым днем новыми подробностями. Черной плесенью. Но Алиса – воздушная личность, любитель помечтать, поглазеть на мутное небо хоть всю ночь. А вот бабочки и их искажающий данность шепот, теснящийся в ушах…       Выкатившаяся в иссиня-черное море покатая луна светится, выказывает на себе темные пятна. Наверное, они могли бы быть похожи на что-то. Вероятно, на язвы от волдырей на головке пениса при герпесе. Именно так. Обнаженное, почти беспринципное, по-медицински строгое, накрученное бабочкой, «пенис». И следует заметить, что аналогия вышла весьма нескладной мурой, но на самом деле, если вдуматься хорошенько… Алиса все равно уже наперед знает, что ей необходимо выблевать в унитаз ту бабочку.       – Тук-тук-тук, – скрипит глухой голос, растворяется в воздухе.       Алиса отходит от окна, растягивает уголки губ в улыбке. Уже по наитию, привыкла так. Она подбирает с пола свитер из ангарского кролика, когда-то подаренный бабушкой на тринадцатый день рождения, натягивает на голое тело. Коленки омывает холод, они размякают, превращаются в кашицу. И упасть хочется, и понести сухопарое тело вперед – приголубить безумное, пустить под сердце злое, пусть и предательски вцепится крюками. Алиса альтруистка ведь, ага. Помощь всем нужна. И плевать, что за крышкой гроба это вряд ли аукнется.       – Уже бегу, – говорит, а на деле падает, задеревенелыми пальцами впивается в ковер, тащит тело по полу вперед. В капкан, скорее же. В теплые объятия частокола острых зубов-треугольников.       Когда она надламывает первый ноготь о жесткие ворсинки, над русой шапкой волос начинает искриться воздух. Серыми вереницами оседает на пол, призрачными, невесомо касается плеч и скользит по пушистым ресницам. Алиса только волнительно вдохнуть и успевает.       – Неправильно. Ты должна была ответить: «Кто там?». К тому же ты не бежишь, маленькая лгунья, – сетует клоун, расхаживая вокруг тушки на полу и недовольно отчитывая. – Врать плохо, ай, плохая, плохая девочка. – Она с трудом поднимает взгляд, вовремя замечает, как улыбка вспарывает его лицо и как кривой зигзаг рисует на желтом акульи зубы.       – Сегодня меня вырвало три раза, а один раз я не успела добежать до туалета. Еще я не успела убрать за собой, и мама заметила. Она дала мне те кругляшки, Джек, она не хочет, чтобы я больше говорила с тобой, – быстро щебечет Алиса, приподнимаясь на дрожащих локтях. – Я должна была солгать тебе, чтобы убедиться, что грань сна и реальности не была уничтожена – ведь сон полностью состоит из устоявшихся и нерушимых систем, обойти которые невозможно.       Бабочка, когда-то съевшая мозжечковую миндалину, затихла. Алиса снова чувствует себя опустошенной и высосанной через маленький хоботок. А поджилки все равно трясутся как в первый раз, когда грубый голос только-только ворвался в ее голову и оставил там эти самые личинки, сейчас переродившиеся уродливыми насекомыми. Наверное, стоило вытравить еще тогда – пока оно было реально. Пока такое понятие вообще существовало. Но она-то знает, что уже поздно. Слишком.       Клоун с легкостью обхватил руками-лапами ее тоненькую талию, едва не бережно поднял и усадил на кровать. Алиса улыбнулась снова – все-таки и корыстная, но такая необходимая забота отпечаток в ее искалеченном сознании оставила.       А Джек не знал, почему пришел снова. Нет, наверное, правда и существовала где-нибудь на задворках черно-белого естества, но вот принимать ее не улыбалось. Пусть она и дальше томится в плену безумия, никому не нужная, но всем необходимая. Хотя Джеку плевать – больно им обоим сдалась эта правда, глупость какая. Он-то все равно догадывался и без лишних подсказок. И почему приходил, и почему уходил, чтобы потом снова явиться. Нюанс именно в этом: круг не замыкается, не пересекается багряной полосой, которой могло бы пересечься горло Алисы. Кстати, это Джек тоже не понимал: почему же она до сих пор жива, лыбится ему и болтает ногами с выступающими чашечками коленок.       – Алиса ведь уже в кроличьей норе? – тихо говорит она, склоняясь вперед, протягивая руки к нему. И ведь не боится с культями остаться. Вот же гротескно б было. Джек бы тогда приходил к ней много чаще.       – Да, в норе, – клоун отвечает со странными паузами-одышками и надтреснуто усмехается, словно готовясь разразиться кашлем. – Лежит там себе без головы, с разорванным платьем и сломанными ногами.       – А ведь я не потеряю голову? – от этого вроде бы риторического вопроса Алиса сама же рассмеялась, вовремя догадавшись закрыть рот ладошкой: вдруг мама услышит. Однако, успокоившись, она беспомощно съежилась в комочек от пристального, очевидно восхищенного и подозрительно нового взгляда Джека. Отчего-то он казался чересчур исполненным фанатизма и неизвестного непреодолимого желания, и от такой нерадостной мысли волосы на загривке начали активно ерзать. Но Алиса же осознает – бабочки в голове иногда и помогают. Сползает с кровати и плавно, характерно для себя боязливо ныряет под клоунские руки, щенячьими глазами отвечая на взгляд без слов.       Джек смотрит на ее лицо, а конъюнктива затуманивается от злобы. Руки так и чешутся содрать с нее эту шкуру ангарского кролика, отдающую трупной вонью, потом отскоблить настоящую шкуру – расчесать когтями до крови, чтоб все под ногами залилось рдяным и ржавым. Но что-то вновь резко врезается кистеню, дробит и выбивает из черно-белого мысли о красном. Вероятно, не без участия Алисы – она-то не беспокоится ни о чем, ластится и терпеливо выжидает.       – Хорошо. Сейчас, – лаконично просипел клоун, скрипя зубами. А ее передернуло: всего два слова, а какой ярой злостью они дышали! Привычное несоответствие тона ситуации как-то разбавляло беспокойство, но нерациональное поведение монструозного клоуна напрягало все сильнее с каждой встречей. Черт, и грех таить – ей это в нем отчасти нравится. Некая его особенность, не свойственная никому другому, пряность под мазохистскую подкорку. Господи, да никто другой не чета этому монохромному ужасу, к которому она жмется, но подсознательно надеется этим лишь защититься. Этакая парадоксальная слепота.       Едва крупная ладонь проскользнула под свитер, Алиса почувствовала, как у нее с затылка вниз обрушились ледяные осколки – колючие мурашки. Она вообще-то любила, когда он касался ее так: без обертки, откровенно, может, где-то даже настойчиво. И наивно смотрела зелеными глазами, где, точно в зеркале, отражались все мысли, в его глаза – где только ее субтильный образ и проглядывался. А больше там ничего и не было, право. Белые провалы на черном. Вроде бы и намекает этот цвет на нечто чистое, Алиса знает, что ничего чистого клоунские глаза не видели. Даже сейчас глядят они на грязный сгусток, на мелкую душонку, тщедушную донельзя, и когтя его своей жалкостью не стоящую.       Но будь все настолько просто, она бы не пила каждый день в строго положенное время беленькие колесики. Мать бы не убаюкивала ее тогда вечером по несколько часов, втайне надеясь, что наутро застанет дочь в кровати. Не на полу с зареванным лицом и опухшими глазами, не в кресле с синяками-клеймами на ногах, не в коридоре перед самой дверью в комнату с алыми полосами на животе и белыми хлопьями ночной рвоты у рта. Боже, хотя бы в кровати.       Некстати, прямо когда когти цепляют свитер, она вспоминает, что надела его на нагое тело. Вот совсем. И носков нет – ноги не зря мерзнут. Но если бы это сейчас снедало, надежно присосавшись, как цепень к кишкам. Алиса вроде бы трезво видит ситуацию, без мутной призмы в глазнице. Знает, что такое уже было, случалось, быть может, с неделю назад. Это своеобразное дежавю только не успокаивает нисколько, а подпитывает страх – раз она жива сейчас, то… Нет, слишком тошно. Хочется еще разок склониться над унитазом и выпустить из себя бабочек, что бешено трепыхаются в гортани.       Глазное яблоко начинает дергаться. Алиса ловит в кромешной темноте – когда лампа успела погаснуть? – черно-белую руку, наощупь подбираясь к туго обтянутой плотными бинтами ладони. Шаржированные узловатые пальцы шевелятся и не дают себя схватить – порой клоунская инфантильность обостряется до смешного резко, но в то же время это подсказывает, что пока все не так уж и ужасно. С этими мыслями Алиса прослеживает кончиком пересохшего языка невидимую дорожку на аспидно-черном когте, подсознательно уже ссылая случившееся и то, что случится, на диагноз в медицинской карте.       Джек не двигался – неожиданно появившийся интерес не позволял. Конечно, снять скальп с нее еще хотелось, и зудело это желание где-то внутри, но только Алиса… Алиса. Этого вполне достаточно для объяснения. И прямо сейчас она с завидным энтузиазмом проводит маленьким язычком по ложбинке под когтем, обращает взгляд – смотрит с ненормальным восхищением, самозабвенно. Это, серьезно, действовало подобно гипнозу, и он бы не удивился, если какой-нибудь неназванный человечек сообщил сейчас, что вместо минуты прошел год – настолько завораживающе. Но внутри еще зудит, черт, и это чувство – у Джека их вообще немного было – стекало от грудины вниз.       А Алису тянуло блевать – на языке чувствовалась кислота желудочного сока. На этот раз лишь потому, что от тщательно вылизываемых ею когтей разило кровью, сырыми потрохами и, кажется, чем-то схожим с мускусом. На секунду даже почудилось, что морщинистые пальцы матери, пахнущие сточной водой и рыбьей требухой, на самом деле были не такими уж и противными. Может, и приятными.       Но при любом раскладе, даже вопреки частичкам коросты, что въелись в матовую чернизну и теперь замечались во рту, мышцы между бедер напряглись и начали спазматически сокращаться, стоило только сжать ногу клоуна своими. Намертво и прижимаясь. В отместку тот сгреб оба ее запястья в ладонь, заводя тощие руки над головой, сводя лопатки и совершенно безынтересно обходя мышечное сопротивление. У Алисы от такого выпада в затылок что-то кольнуло, и уже после из легких выжался сдавленный выдох. Неприятно. Но, скорее, больше виновато терзающее неопределенное чувство под ребрами.       Превозмогая ноющую боль в суставах, она без четкой направленности качнулась вперед и боднула клоуна в грудь. Джек усмехнулся больше от удивления, но – невероятно – поддался: заставив Алису поверить, что все свершается исключительно по ее инициативе, он откинулся назад. Попытка уместить в пространстве между кроватью и стеной трехметровое долговязое тело казалась бесплодной обоим, но тогда Джек не был бы Джеком: нет никаких затемненных углов и самолично поставленных рам, ничего невозможного – тем паче. Подчистую вычищено. Он согнул ноги и сполз спиной по вертикальной поверхности, тем самым вынуждая русоволосую не без немых возмущений устроить свое тельце на укрытых мешковатой тканью чреслах. По сравнению с клоунским, оно до омерзения ничтожно. Зарождает желание переломать ее мышиный хребет в десятках сочленений.       – Ноги уже не держат? – вопрос прошил вязкий воздух пластом, застывая на уровне ушей, а тем временем клоун бесконечными руками надежно обвил восседающее на нем тело.       Алиса, кажется, оторопела на мгновение. Выеденный бабочками мозг то и дело дергался вместе с ее правым глазом, кой заботливо ласкала сладкая пульсирующая боль. Когда она почувствовала, как что-то теплое растеклось у нее в ушах и ткнуло в барабанную перепонку, то куце вытянулась в попытке вытечь из хватки. Джек осклабился в темноте – обхваченные черно-белыми полосками руки усилили напор и сдавили тело едва не до влажного хруста. Не найдя теперь и ничтожного стимула для трепыханий, Алиса наконец выдавила из себя старый гной вместе со словами:       – Один хрен из школы подбивает клинья шибко близко, так что да, – язвительная речь еле не прервалась: лицо клоуна начало искажаться жуткой гримасой еще на середине фразы. Несмотря на это, она, заметно обмякнув, все-таки выдала в довершение: – Ох, Отелло, верни Арлекина на место, я устала постоянно привыкать к новым твоим образам, – и вмиг пожалела.       – За идиота меня держишь? – прошипел, дернув бескостными конечностями. Алиса комично встряхнулась, будто бы резиновая игрушка, болтнув пустой головешкой в воздухе и взболтав бабочек в черепной коробке. Ее придушенное «Ай!» донеслось до слуха быстро и осело жарким приятным комком где-то в горле. Только потом до сознания дошло, что фантомное удушье создавало именно это чувство.       Наконец-то искомая причина показала себя во всех красках, сразу и наспех, без полного понимания: зуд бухнулся от солнечного сплетения и крепко свернулся с самыми разными ощущениями в единый клубок. Туго и болезненно. Джек уже познал прелесть этого чертовски парадоксального чувства – словно бы тараканы выедают изнутри путь наружу. Шевелят своими кривыми лапками, щекочут и толкаются вниз волной. Сейчас проедят сквозящую червоточину.       До этой секунды не угаданная во мраке злая улыбка, змеящаяся по тонким, пропитанным черным и холодным губам, вызвала незамедлительную реакцию у Алисы. Та самая стадия, когда язык проглочен, а конечности затоплены каленым железом. Дожидаться, пока она из нее выйдет, чтобы после все равно перейти в следующую, клоун не стал. Нет желания, и терпение давно иссушено. Джек с легкостью придавил ее к кровати, пусть и под болезненным углом – ему-то уж точно неважно. Игнорируя полный протеста стон, с неведомым самому себе желанием навалился на нее, врастая в тельце нарочито медленно. Чтоб накатывало не резко, а постепенно. Чтоб успеть проанализировать, пока осталась на то необходимость.       В крыльях легких у Алисы нещадно печет. По логической цепочке это отзывается и во рту, потому что слюна приобрела вкус битумной мастики. Раскрытая челюсть это заговорщически поддерживала, застывая.       Тщась протараторить что-нибудь в оправдание и одновременно хапнуть воздуха, она только дала языку возможность втолкнуться в глотку – с бесящей точностью он и увлек за собой горькую слюну, и вынудил конвульсивно выгнуться в неконтролируемом кашле. Теперь созданная асфиксия душила удавом, а глаза закатывались. Тошнотворное ощущение вообще-то, будто бабочки лезут из головы через уши. Да и толкнуть клоуна сил не хватает: руки стали желейными, вдавило в постель если не его неестественно неживое тело, то, до последней крупицы точно, окутавшая нега – неизвестно, волнуемый тем или нет, но вжимался он в нее аккурат между бедер.       Когда клоун отстранился от Алисы, глаза помогли сузить внимание до одной точки и сфокусировать его лишь на ней. На ее взгляде. Экзальтированном, участливом и переполненном едкостью одновременно. Подернутые слезами глаза смотрели будто с вызовом. Это бесило.       – Вообще-то забавно, – сказала, силясь отдышаться, разбавив коротким смешком. – Именно то, что ты так откликаешься. – Ее рука незаметно перебралась вниз, зависла в тесноте меж их телами, и ладонь скрылась под свитером. Истома тронула ее губы, размыкая их и вытягивая наружу расслабленный выдох.       Лицо клоуна исказила маска ненависти. Он отскочил назад, вскользь замечая, где порхала ее рука все прошлое время. Отчего-то появилось странное и не до конца определенное чувство, почти способствующее нервному сокращению лицевых мышц – Джек бы поморщился, если б не разделил эту участь с ней. Вот правда, без лишних утрирований. Самому гадко. Очередной парадокс. Чтоб ее.       Клоун кратко рыкнул, высвобождая из горла булькающий звук, – ее бравада его не интересует. Он ощетинился и желчно изрек, являясь уже наполовину несуществующими седыми очертаниями:       – Взаимно, – это, действительно, являлось правдой. Вероятно, той самой, что все-таки вскрылась гнойной раной. А Алиса не переживает: он придет; всегда так делает.