Clown

      Алиса взглянула на свою руку, с которой слетели последние намеки на легкость и нежность вкупе со струящимися рубиновыми струйками, – на руку, захарканную-заляпанную кровавыми соплями, засыхающими под натиском прохладного воздуха тугой пленкой, что затолкалась во все бороздки-извилинки на пальцах и создавала при их сгибании странные, немного липкие ощущения – словно бы очень-очень слабое сопротивление.       Какое-то слабоватое это было на самом деле сопротивление, подумала она и уронила на пол с глубоким грохотом кружку с отломавшейся ручкой. (И небо расколола на две части бело-голубая молния, гроза зарокотала за залитым водой и жадно ловящим на мириады капель золотой свет фонарей окном; ветер невидимыми воздушными змеями следовал за наэлектризованными волнительными тучами. А сымитированное, бухнувшееся на манер гранитного камня оружие резонировало все зачинающиеся за стеклом-мозаикой звуки – наверное, оттого Гудвин и пожертвовала природе снаружи на мгновение частичку себя.) Она натянулась и начала говорить тихо, но звонким шепотом, будто в голове у нее ровная искрящаяся полоса белого шума вместо мозга:       – Я думаю, все отлично, – но слова прокрадывались в воздух лишь из уголка губ, как будто кто-то – а кто же? – мог услышать ее, которому одному она позволяла шевелиться на почти ровном, даже не тронутом носогубными складками лице. Ну а Джеку от этого захотелось разве что погнать ее взашей из комнаты, чтоб скреблась обратно своими ноготками скулящей псиной, – ради такого зрелища его взгляд даже поднялся на ее залитое голубым светом лицо – смоляные зрачки забились под веки. – Вот так, ы!.. – Ее широкая улыбка померещилась в полусумраке куда ярче горящего монитора ноутбука. Скорее всего, иллюзорно.       Упаси Господь, на самом деле Алисе в голову ни в жизнь не пришла бы мысль рассмотреть Джека как… – кого? – какое-то привлекательное – без задней мысли – и, следовательно, этим способное с первой же секунды забрать все до последней йоты внимание… – что? – создание. Пусть и головешка у нее пустая, как детская погремушка, а за глазницами копошатся излюбленные клоуном твари, она вообще-то еще не тронулась умом и не наплевала на устои-соломинки, а уж свободно отдаваться прогибающемуся под его ядовитым смехом сознанию в ближайшем будущем тем паче не планирует.       Благополучно пережившая укор темных глаз речь все-таки срывается с уст:       – И подарочек! – по правде говоря, произнесла Алиса это еще более весело и растянуто, так что получилось, скорее: «И-и-и по-о-о-одарочек!» – и скакнула пружинкой прямиком на смятую постель.       Вниманием уже сейчас ее Джек не одарил – Алиса каталась по кровати на животе туда-сюда, вымазывая руки в вонючей крови, больше по консистенции походившей именно на дерьмо – наверное, это и было дерьмо, – и одновременно с тем цепляла пальцами ворот кофты Сары Ч… и после уверенно прижимала ее правое плечо к кровати (левое оказалось раздавлено-раздроблено под весом трехметрового тела, придавившего Ч. к постели чем-то наскоро воссозданным клоуном под слоями тканей в области грудины, – аналог реберной клетки).       (Потому что это все по-настоя-я-ящему. Кричи, С-Сара! А-а-а-а!)       На деле Сара только редко взвизгивать умудряется и выпускает весь трясущийся внутри себя заразный ужас горяченными слезами, и тогда девичье лицо становится красным и распухает уже не от одной лишь крови и сломанной любимой кружкой скулы. Ее хаотично болтающаяся целая рука силится заехать по почкам вдруг позволившей себе веселье хохочущей бляди с чудесным именем Алиса, пока та как раз потеряла всякую бдительность и без остатка всосалась в вакуум из придушенных всхлипов и влажного хлюпанья крови – и мяса тоже, – зарождающегося точь-в-точь между раздвинутыми ногами ревущей-рвущейся Сары и с оттяжкой вбивающимся в нее тазом Джеком.       Гудвин, вначале замечтавшаяся и посему помедлившая, заморгала как дешевая кисейная кукла и залепила Ч. обещанным «по-о-о-одарочком» по челюсти, прямым углом фоторамки поселяя в плоть Сары тупую ноющую боль, кажется, по ощущениям разъедающую треснутые кости, точно гребаная кислота.       Смех у Алисы тоже кислый, а еще, главное, – расщепляющий едва-едва не по-настоящему сознание до новой невыносимой пытки, ржавым гвоздем окисляющий что-то там внутри уха.       Абстрагировавшись всего на пару секунд (упасть в прострацию не дала ущипнувшая за кончик носа Гудвин), Сара уловила внутри себя странный протяжный звук, изначально смешавшийся с прочими шумами. Это было очень похоже на тонкое шипение зажженной конфорки, и тогда она подумала, что забыла выключить плиту десятью минутами ранее, и теперь вода наверняка плещет из кастрюли во все стороны, как бьющая в скалы волна.       Размыто уловив клоунское белое лицо, распоровшееся почти напополам акульей улыбкой, Ч. поняла, что то монотонное шипение конфорки на самом деле являло ее собственное угасающее дыхание.       Алиса отшвырнула в сторону фоторамку и отодвинулась подальше, созерцая с позволенного расстояния, как неспешно сползает вниз клоун и как лижет показавшимся из пасти языком тонкую девичью шею, отнюдь не показушно наслаждаясь специфическим вкусом крови и плавным скольжением ребристой трахеи под кожей, а самым кончиком находя перекатывающийся где-то там же чуть выступающий бугорок хряща. И она верит, правда, когда он соскабливает зубами плоть с острых ключиц, спускается дальше и кусает темные маковки грудей, впиваясь прикусом в мягкую жировую прослойку и распарывая точно бритвой… еще ниже – выедает дыру в свежем теле, и вновь длинный язык мелькает перед остекленевшими глазами Алисы.       Джек был действительно большим, просто здоровенным по сравнению с не такой уж и низкорослой Гудвин, так что она мысленно пыталась подставить рядом с ним хоть кого-то и уже через пару знакомых сослала скучное занятие в топку.       Но Джек не был ее знакомым, боже правый, нет. Джек просто был почти что десятифутовой шуткой боже, долговязый и извечно сутулый скалящийся монстр (фу, и сколько от одного слова патетики-то!) с бескостным телом и полосатым одеянием, прослывший среди ползучих гадов как сказочнейшее пристанище, ежедневно, ежечасно и ежеминутно само предоставляющее пищу в виде тухлых кусков мяса и желтого жира.       Клоун поднялся и сел на постели – светящийся экран ноутбука согнал на выпотрошенный труп его неровную, угловатую, черную тень, ощетиненную торчащими облезлыми перьями и волосами-сосульками. Он словно расслабленно откинулся назад – язык в его рту скользил-извивался за острым частоколом зубов, словно бы существовал вполне автономно, а глаза оставили только цвета прокисшего молока белки, – и Алиса любопытно вытянула птичью шейку, и что-то с натужным треском порвалось у нее внутри: черно-белые полосы пересекались резким бардовым цветом сворачивающейся крови, а медленно растущие к паху росчерки создавали куда более завораживающий контраст из идиллии красного, черного и белого.       Как-то раньше она об этом не думала – парадоксально, однако сейчас Алиса тоже не думает, – интереснее этого занятия оказалась охваченная ровными, как ленты, полосами неестественная плоть, выдержанные оттенки которой монохром красного порушил особенно сильно у темного венчика; а интереснее плоти – растянувшиеся и петляющие вдоль по ней борозды (как от проступающих вен), но, по сути, это – стопроцентно – были ходы мокриц, пути сразу же до кучи скопившихся внутри тех самых скользких тварей.       Гудвин моргнула еще и еще, прежде чем поверить своим глазам и смириться с реальностью – «бьюсь об заклад, так оно и есть!» – шевелящихся под чем-то вроде препуция личинок.       Клоунская улыбка парила где-то в темноте, под горящими алчным белым светом глазами – после следующей серии быстрых морганий Алисы Гудвин, до того момента твердо дыбящаяся, плоть рассыпалась на медных, спрыгивающих куда только возможно прусаков.       Она резко закашлялась, выхаркивая в рот кислый желудочный сок: это не тараканы заменили собой созданные, а в обыденности отсутствующие гениталии – как и многие органы (как и все), – это вся вереница пищащих гадов – «сколько же их было там!» – лишилась опоры и теперь целенаправленно и заговорщически ползет на таращащую глаза Гудвин.       Что-то распластало ее на постели и стиснуло руки.       Она почувствовала прочность клоунских когтей, вплавившихся до жгучей боли в кожу поперек запястий.       Прусак перебирал длинными усиками-антеннками и путался ими в жестких ресницах.       Хохот Джека отголосками походил на лай гиены.

***

      Алиса села на стуле и потерла вспухшее веко. Глаза все равно непроизвольно цепляли какой-то поломанный образ клоуна.       Она заметила только сейчас, при искусственном свете кухонной лампы, что у него в затылке среди спутавшихся-скомкавшихся волос зияет, очевидно, все-таки сквозная дыра. (Маленькая светлая мокрица проползла вокруг и обозначила все ее неровности.)       – Джек, – опасливо вымолвила Алиса, смотря растерянно. Голые молочные плечи слегка приподнялись и вытурили всю беспечную непринужденность из ее сгорбившейся на стуле фигурки, одаривая лживостью и поддельностью, – у тебя голова пробита.       – Вероятно, – проскрипел голос. Кажется, его глотка забита ржавой проволокой.       – Хочешь, я заштопаю? – вопрошающе воззрилась она на него.       Клоун прыснул и клацнул когтями по стене, сгибаясь от душащего похлеще той ржавой проволоки внутри смеха.       – Можешь страдать херней и дальше. – Все пять пальцев сверкнули в воздухе когтями с прилипшими к ним мягко-рассеянными бликами.       Она согнула ноги в коленях и уместила их на стуле. Из-за толкающего глазное яблоко прусака окружение подергивалось странными иссиня-черными пятнами.