Clown

      Джек абсолютно точно не был простым убийцей. Отнюдь нет. Грубая ошибка, непростительная. И смертельная.       С одной стороны, это потому, что сам он убийцей себя не считал. Словно ребенок, который не до конца осознает последствия своих деяний. Который заигрывается, переигрывает, но уж точно не наоборот. И сложно было понять, действительно ли он был тем, кем нескончаемо слывет в сознании своих бесчисленных друзей, или же это главная его игра. Жизнь, которую он однажды воспринял как забавную шутку. Та самая штука, которую все берегут пуще зеницы ока, но которую Смеющийся Джек так и не познал. Лишь оттого, что ее у него не было. Совсем. Лишен еще с самого первого своего возбужденно-озлобленного взгляда. Ведь Джек не живет, какое абсурдное же заблуждение, – Джек исключительно существует. В этом мире, в кой его в один момент выхаркнули кровавым сгустком, липкой мокротой, что не дает свободно дышать, – в мире ночных клубов удушливого мрака, сливаясь с ним в одну природу и чувствуя самой последней фиброй каждого, кто только ступит в мышеловку из дымчатых щупалец.       С другой стороны, потому, что Джек, убивая, не убивал. Да, выкручивал суставы до хруста, вытряхивал внутренности из чрев, выковыривал длинными когтями мозги из пустых глазниц и тянул позвоночники, будто червяков из узких норок в земле. Одним словом, играл. Веселое представление, лишенное зрителей на момент своего свершения, но изобилующее ими наутро. Когда труп успел вспухнуть, а мухи уже откладывают яйца в мягкую плоть. Когда специфический запах миазм наводняет комнатку и сочится из полоски под дверью, оповещая о готовности кровавой экспозиции.       А Алиса в курсе. Давно уже знает. С ранних лет. Именно то, что это лишь игра, клоунская фишка. Что все самое веселое у него всегда горит неоновыми огнями на первом месте, а штабели трупов безучастно гниют и довольствуются лишь жалкими тусклыми бликами на втором. Показывают, что вроде как связь тонкая, но имеется. Незаметная и почти прозрачная, так что даже черно-белый клоун не в силах разглядеть. Потому что игра куда интереснее, да и важнее в целом. Смерть его жертв – всего-навсего побочный эффект, еще одно доказательство того, насколько же человеческая жизнь все-таки одноразова и ничтожна. Так легко поломать. Резануть и вспороть когтем. Раздавить, как мошку.       Есть маньяки со сломанными жизнями, есть с треснутыми и после самолично разрушенными уже окончательно, есть с изощренно вывернутыми наизнанку и небрежно раздробленными в сотнях сплетениях. А есть маньяки без жизни. Как Смеющийся Джек. И нет у него ни прошлого, ни уже предопределенного будущего. Не рожден отцом и матерью, не воспитан любовью и заботой, не обременен загоняющими в ловушку понятиями. Его не было никогда – и в одну секунду белые глаза уже впитывают в себя всецелую палитру из циничного фарса и веками возводимого розыгрыша. Человеческая натура настолько ироничная и предсказуемая, что не смеяться, будучи занесенным в этот пропитанный пороком, подлостью, ложью и прочей мочой лоскут, гордо именуемый миром, реальностью, настоящим и прочей чушью, – невозможно.       И Джек смеется. Выдергивает руку из плечевого сустава и хохочет. Цепляет, выворачивает в мясной требухе подвздошную кость и скалит акулий прикус. Впивается им в маслянисто блестящий от крови бок и с обнаженной издевкой склабится сочной плоти, распарывая детскую кожу бритвенными клыками. Как будто туго натянутое полотно – расходится с азартным, плавно прокатывающимся по слуху треском.       – Ох, нет, я, правда, честно-честно, Джеки, я не хотела, пожалуйста... – слова нескончаемым потоком льются из тоненького птичьего горлышка, писклявые нотки скачут по розовенькому язычку и срываются в вымоченный в крови воздух.       Наверное, стоило дать ей шанс, думает Джек. А потом вырывает кусок алой плоти и цедит кровь через зубы, когда смех, словно гонимый разрядами дефибриллятора из груди, такими же резкими толчками выбивается из горла. Смыкает зубы и глотает соскользнувшие в глотку кровяные сгустки, с некой долей отвращения выплевывает пережеванный в фарш кусок на пол. Он сочится кровью, всего три-четыре белесые личинки выныривают из этой мясной кашицы и бьются об нее сросшимся с головой тельцем.       На секунду кажется, что клоунское тело, эта трехметровая сгорбившаяся фигура, дрожит в конвульсиях и вот-вот рухнет вслед за комом детской плоти. Но Алиса меж тем думает о другом: быть может, этот самый кусок со всеми копошащимися в себе тварями походил на красного гротескного слизня в духе «Людей в черном». На того, что сейчас отрастит руки и скроется со сцены за кулисами, потому что в этой постановке (жизни) его роль окончена.       Клоун подобрал огромными лапами тельце, перехватил поудобнее и для надежности вдвинулся когтями меж ребер – тонкие косточки сместились, едва слышно хрустели-хлюпали хрящи. Джек склонил голову вперед и языком опробовал нежное солоноватое мясо, находя артерию и незамедлительно прикусывая ее клыками. Алиса дернулась: длинная лента натужно натянулась, выказывая себя полностью и освобождаясь от липких нитей. Зубы вспороли сосуд – внутри аорта светлая, чуть желтоватая, с прилипшими черными сгустками. Джек не обратил на них особого внимания, а Алиса, силясь обуздать рвотные рефлексы, для успокоения собственного сознания подумала о чачжанмене, который однажды привез из Южной Кореи дядя. Блюдо вкусное, пусть на вид и не слишком аппетитное. При всех обстоятельствах она все равно не решалась утверждать, что червленые сгустки крови могли перенять данное свойство на себя. Вообще-то Алиса никогда не думала о каннибализме. Сейчас это само самой вышло.       Она вдруг почувствовала сильный голод.       Джек сжал пальцами глотку, вытягивая наружу. Заранее проведенная когтями отсепаровка кожного слоя от мышц позволила вытащить вместе с той язык. Он мягкий и сочащийся кровью; за корнем хорошо заметен небольшой и едва торчащий надгортанник. Теперь внимание клоуна центрировалось точно на нем: подцепил упругий хрящ когтями, царапая, изучая и оттягивая. Словно еще один язык. Джек растянул губы в широкой улыбке – за зубами мелькает черно-белое, хочет ввалиться в пищевод и скользнуть в тесноту червяком. Алиса сглотнула. Любопытно вытянула шею, вожделея разглядеть подробнее. И более удачный вид открылся аккурат в тот момент, когда клоун уже вспорол по всей длине трахею, случайно – или нет – разрывая бардовые легкие. Ребристая поверхность тянущихся в них «трубочек» заманчиво блестела. Бронхи. Глаза у Алисы стали ярче. Она не заметила текущие по щекам слезы – будто бы голова отделилась от тела.       В желудке оказалась темная жижа, походящая всем своим видом на автомобильное масло. Она растеклась в мешанине органов и смещалась с кровью, так что теперь были видны морщинистые стенки. Похожая жидкость вылилась из ненароком задетого желчного пузыря.       Руководимый нахлынувшим желанием, Джек раскрыл клыкастую пасть и заключил в смертельный капкан менее растерзанное плечо, сжимая челюсти, чтобы затем втянуть в себя выступившую, уже начинающую остывать кровь. Создаваемые при этом звуки услужливо поспособствовали образованию где-то в горле у Алисы кислого кома. Будто она проглотила сургуч, но он затек в гортань, врос намертво в ее стенки и затвердел. Руки у нее тряслись, а голова сильно болела. Кончики пальцев стали холодными. Все это будто заговорщически сплотилось против нее же самой. Алиса ужасно хотела на воздух.       – Джек, пожалуйста, – дрожащим голосом повторила она. – Не над… – и внезапно ее способность говорить точно отсекли: лицо клоуна обращено к ней. С носа-конуса упала последняя рдяная капля.       – Не надо – что? – саркастически поинтересовался. После, с наверняка показушным презрением отбросив изуродованное тело, предупредительно клацнув когтями по камню, он встал и выпрямился во весь свой рост. Высокий потолок позволял.       Алиса вскочила на четвереньки, пятясь назад. В коленки нещадно вонзалась гранитная крошка. Она застонала. Неожиданно выросшая за спиной стена вынесла приговор, и Алиса встрепенулась от противных спазмов в области грудины. Ее дыхание участилось – Джек слышал. Он шагнул навстречу, раздраженно откинув ногой какие-то тряпки. Одежда ее бывшей подруги. Удлинив конечность, клоун безынициативно схватил детскую холодную руку, вывернув под неправильным углом до отвратительного хруста и выкорчевывая вместе с лопаткой, которая в свою очередь благодаря акромиону утянула за собой сахарную ключицу. Кости тихо зашуршали по полу. Еще давно отломанная от грудины и лишенная теперь опоры, ключица свободно болталась на остатках связок. В воздухе повисло одеяло из запаха крови и еле пробивающейся сырости – по камню с другой стороны забил дождь. Острые капли барабанили по листьям, и появившийся шелест вызвал череду скользящих по плечам Алисы мурашек.       – Джек, ты мой единственный друг, не нужно больше, – тихо изрекла, кутаясь в куртку. Руки все еще дрожали. При виде отделенной от тела конечности пальцы оледенели, а шею словно свернули. Дышать стало тяжело. Тяжелее, чем попытка шевельнуться.       – Ох, – взволнованно и наигранно – хотя бы из-за ненадобности – выдохнул Джек. – Но я верю тебе, милая. – Его тонкие брови изогнулись дугой над белыми глазами. Зрачок неожиданно расширился почти во всю радужку, оставляя только молочное кольцо, – кем бы он ни был, но контролировать абсолютно все реакции своего тела не мог. А еще это откровенно противоречило сказанному ранее. Алиса лишь одному рада: перед кровавыми расправами и во время них его зрачки строго сужались. Вообще-то таковыми они были постоянно. – А ты наплевала на мое к тебе отношение, грубиянка.       Иногда Алиса думала об этом. Очень редко Алисе удавалось это понять. Вероятно, стоит списать на возраст. Всего тринадцать. Чертова дюжина. Но сознать смысл едва ли не ритуального потрошения все еще по-прежнему не выходило. Словно чего-то ждало. Наверное, однажды она это все-таки разгадает настолько неожиданно и резко, что затопившая изнутри истина сведет с ума. Во всяком случае, пока что Алиса догадалась, что мелочиться клоун не любил. Скрупулезность – не его прерогатива явно. И выдергивание ногтей, и неторопливые надрезы особой популярностью у него не пользовались, потому что Джек предпочитал по-крупному: выдернуть не ногтевую пластину, а сразу предплечье, предварительно покрутив во все доступные стороны, чтобы расшатать локтевые связки. Сначала Алиса считала, что для быстроты. Чтоб не терять зря время. Будто сам кровавый процесс – подготовка к чему-то более стоящему, всего середина, а никак не конец. Вступление перед феерическим шоу. Потом она поняла, что клоун просто самолюбив настолько, что брал все и сразу, чего только монохромная душа пожелает. По первой же забравшейся в голову мысли.       Это было ненамеренно. Обычное дело. Словом, повседневность.       Изредка он делал обратное: не давал жертве умереть до последнего, тянул кровь из сломанных и прожеванных пальцев и рисовал когтями по памяти на теле карту, увиденную как-то на стене в комнате Алисы. Кости слишком долго оставались целыми и прямыми, кровь сочилась нехотя из порезов, почти лениво и необязательно. Безучастно. Глаза Джека в такие моменты были непривычно темными, подернутыми странным мраком. Его движения точны и правильны, будто бы заучены и натренированы до грубых мозолей на пальцах. Каждое действие так и кричало: «Я все спланировал заранее, я долго взращивал это в голове, я полностью контролирую ход своих мыслей и прямо сейчас все осознаю без кислотной пелены безумия».       Это было намерено. Для Джека нехарактерно. Короче говоря, в такие моменты он выдавливал из себя гной и кровь, потому что цепь действий вдруг собралась из бусин и повела его по четкой направленности. И улыбка тогда на белом лице проскакивала редко – только сведенные к переносице брови. Будто бы такая работа ему не в кайф, и вообще – дерьмово все это.       За ужасом тянулся шлейф любопытства. Алиса не заметила, как качнулась вперед. Как стиснула до сильного напряжения в челюсти зубы, как, словно освободившись от чего-то тяготившего, потянулась вперед, как мокрые глаза распахнулись и ловили теперь увязшие в воздухе частички пыли. Она зажмурилась и потерла их костяшками. Звездное небо оказалось у нее в сознании, на внутренней стороне век, как проекция. Пробежавшая красная рябь вынудила очнуться. Брызнувшая на руки теплая кровь заставила дернуться. Алиса приложилась затылком о каменную стену – яркая вспышка сверхновой в голове, перед лицом оседают искры – точно от бенгальских огней.       – Неужели, – говорит, осекается и смеется. Гогот разрушает слова, крошит, будто стакан лопается от утробного воя. Резонанс почти давит на барабанные перепонки. – Нет, правда, неужели ты так боишься меня? – если первые слова сочились безобидной усмешкой и настоящей детской нетерпимостью, то последние два – злобой, агрессией и желчью, будто кто-то внутри него дернул за рычаг, включил другого Джека. Алиса его не любит. И боится пуще первого: у того хилая планка напрочь сорвана.       Из-за лихорадочного блеска она не смогла различить в белых глазах, видимо, вновь сжавшийся до черной точки зрачок. Двинулась назад – разболтавшийся на голове пучок цвета спелой пшеницы, едва вдавившись в стену, понудил снова вспомнить о препятствии. Алиса всхлипнула против воли, коротко вздохнула – на секунду создалось ощущение удушья. Далее оно ослабилось, но невидимые руки все еще намечали очертания тонкой шейки.       Клоун разжал держащую детскую конечность руку, растопыривая все десять ужасных пальцев и надвигаясь на Алису. Она четко видела, как разомкнулись черные губы, – это не оскал, не улыбка, даже не насмешка: пасть с гнилыми, блестящими от крови зубами тянулась по его лицу, кажется, становясь еще шире. Будто он алкал проглотить ее целиком и сразу. Не оставив костей. Не желая упускать ни капли вкуснейшей крови. Алиса закрыла лицо руками. Она не знала ни одной молитвы, а онемевший от страха язык дозволял прокручивать в голове лишь первые строки из «Отче наш». ***       Дождь шлепал по асфальту – дорога щетинилась водными иглами, будто ожила. За окном быстро серело. Лимонные разводы текли с востока. Пахло сырыми листьями и дождевыми червями.       Алиса очнулась в своей кровати. Приподнялась. Ее куртка покоилась на полу, ботинки безучастно стояли у двери – поставили их аккуратно, ровно. Мама бы так не сделала, думает она. Просто потому, что мамы дома еще нет: слишком рано, а в центральной больнице обычно много пациентов. На то она и центральная, успокаивает себя Алиса. Неплохое оправдание, нелишняя попытка взять панику за вожжи и остановить.       На кухне Алиса нашла пачку шоколадных хлопьев, хрустящих и пахнущих какао, налила молоко в миску. Сидя за столом, неторопливо поедая сымпровизированный ужин, она почувствовала, как мысли разрывают ее на отдельные части и тщатся захватить контроль над телом. Огромный-огромный текст на неизвестном языке – Алиса не уверена даже в существовании этого языка: просто какие-то каракули, которые по всем правилам точно несут в себе хотя бы крошечную долю смысла. Эти слова змейками заползают в нее, впечатываются жирными некаллиграфическими буквами в глаза и настойчиво скапливаются под веками. Она отбросила ложку и прилипла рукой к лицу. Черное полотно развернули в подсознании, будто бы кто-то вытряхивает ковер прямо в ее голове, и пылинки – или буквы – начали плясать там непонятный танец. У них четыре черные лапки и светлые необъемные тельца, словно перхоть в волосах. Их лица плоские и карикатурные, глаза – большие кружочки белого цвета, внутри которых игриво перекатываются туда-сюда черные кругляшки. Прежде чем уйти обратно в свою комнату, Алиса подумала, что они похожи на последние две таблетки в баночке, которые точно так же скользят по донышку и, наверное, в отличие от нее веселятся.       …ты мой Единственный Друг.       Она неожиданно поняла содержание пробивающегося в нее текста.       …я Верю тебе, милая.       Подруга Алисы, Джейн, однажды сказала, что выступающие в цирке клоуны – самые большие лжецы во всем северном полушарии. Что грим на их лицах – всего-навсего попытка скрыть ложь, что мазня на искаженном фальшивой улыбкой лице – это и есть та самая неправда. Неправильное лицо, белое с черным, скрывает настоящее лицо, красное и только красное.       …наплевала на мое к тебе Отношение.       Алиса не могла понять, почему же она, без обманывающего грима, чернела. Быстро, но незаметно. Это были слишком взрослые мысли, она поняла. Когда-нибудь Алиса разгадает это и то, почему на черно-белом появлялось красное. Но то ни в коем случае не может быть правдой. Это ведь ирреально. И она не выдержит: у нее нет нужного опыта, недостает примеров из жизни, прецеденты скудны.       Она зашла в комнату и не легла на кровать, а размашисто на нее упала, как при полете с девятого этажа раскинув руки в стороны. За окном гуляли большие черные пантеры, их изящные лапы тянулись по земле, хвосты обвивались вокруг деревьев и столбов, а глаза светились на гордо поднятых к небу головах. Звезды нравились Алисе, потому что они находились очень высоко над землей, были недосягаемы и восхитительны, словно девственницы. Наверное, это дети, да, невинные и чистые, потому их свет настолько яркий и оттого они такие игривые.       А Алиса точно знает, как дети попадают туда. На небо.