Сказка, рассказанная на ночь

Вместо пролога … Оглядываться было не за чем, но доктор Джонс всё-таки оглянулся, убедился, что никто уже не "помнит" о его поступке, лихорадочно уничтожая следы недавнего события, и тихо попросил кого-то подождать, ещё немного… Он сам правил лошадьми, выбирая дорогу покороче. Ворота крепости закрылись за ним, погасив глухую брань полковника и ужасные звуки лопат о землю. Бросив через плечо взгляд на тело, накрытое полотном, доктор вздрогнул от неожиданности и погнал лошадей галопом. По белой ткани быстро расползались пятна крови. Он был ещё жив. Сердце доктора Джонса стучало мучительно громко с того самого момента, когда в ушах ещё стоял ватный гул выстрелов и чудовищных слов, а он один был вопреки всему, умоляя Овода затихнуть и судорожно зажимая ладонью кровь, бегущую из раны в его боку , а затем поспешно констатируя смерть. Вот упрямое создание! Он не хотел ему помочь… Двух солдат, в полной прострации спешащих закопать чёрную яму, не волновало, как и полковника, что будет делать доктор с телом казнённого. На этот счёт никаких приказов не существовало, и слава богу, что после всего этого их избавили от необходимости бросать землю на лицо Овода, пусть даже и закрытое простынёй. Они только тупо смотрели, как доктор, повозившись с ним, пока ждал свою коляску, сосредоточено вытирает руки о полу сюртука. По его приказу они помогли уложить тело на дно коляски, доктор укрыл его с головой и вывел лошадей под уздцы за крепостные ворота. Самое сложное в том, что если все усилия окажутся напрасными, придётся ведь как-то хоронить его самому. От этой мысли доктор Джонс едва не выронил вожжи. Он был немолод, и даже его стальные нервы начали сдавать. Но теперь, в любом случае, дело сделано, исправлению не подлежит. Доктор даже не пытался объяснить себе собственное авантюрное поведение в отношении человека, которого он знал около месяца, и тело которого не перепоручил бы теперь никому чужому. Может быть, всему виной его звериная жажда жизни и саморазрушения одновременно, и то, что Франц Джонс – врач, призванный богом спасать, а не только наблюдать за казнями и вскрывать трупы. Это в данных обстоятельствах – дело чести врача, и честолюбия – учёного…Да, может быть! И хватит рассуждать! Потом, всё потом… Он боялся, что не хватит сил одному втащить его в дом, а если и хватит, то сделано это будет так неосторожно, что в любом варианте он получит на столе мертвеца. Сейчас, как никогда, доктор радовался, что живёт один и так близко от места работы. Жаль, Иосифа вчера отпустил домой… Двери заперты, и лампы зажжены. В полутьме лаборатории , на оцинкованном столе, безупречно чистом после вчерашнего вскрытия, он быстро уложил тело, на миг закрыл глаза, собрался с силами, и принялся за дело… … Руки доктора работали с быстротой и точностью автомата, с лица падали капли пота, и самому приходилось метаться за водой, инструментами и прочим… Ещё можно успеть сделать переливание, а после останется только ждать. Хорошо, всё навылет, и ни одна рана, в сущности , не смертельна. Палили кто куда…Просто человек в ужасном состоянии…плюс потеря крови. Он наложил последний шов и отрезал нитку. Да, это будет интересный эксперимент…И чем мы хуже какой-то России, где переливание делали уже в 30-ом! Нет, не хуже мы… Он разогнулся, посмотрел на часы. Тёмные и огненные пятна плясали вокруг.Управился за пятнадцать минут. Пальцы улавливали редкие слабые колебания сонной артерии. Так, рукой займёмся позже, не до этого пока. Доктор открыл тяжёлую дверь сейфа, где в толще льда темнел вишнёвым сиропом полуторалитровый сосуд крови, доставленной накануне рассвета для кое-каких опытов… Воистину, Бог есть! Что бы там ни говорил по этому поводу безумец, лежащий на столе без признаков бытия… Установив иглу как надо, доктор убедился, что кровь движется. На свежих повязках снова медленно проступили алые пятна . Это ничего, это от усилившегося давления… Доктор отёр полотенцем лицо и руки. Его пошатывало. Уже давно за закрытыми дверями лаборатории слышались шаркающие шаги и призыв :” Господин Франц! Ну где же Вы, гоcподин доктор?” Он вышел, захлопнул за собой дверь. Его старый слуга и ассистент Иосиф смотрел в немом изумлении и ужасе на полубезумного, забрызганного кровью, бледного и взмокшего хозяина. - Что с Вами?! Я увидел коляску во дворе…Я принёс от аптекаря… Тяжело переводя дух, доктор прервал его приказом: - Распрягите быстро лошадей. После заприте все двери, переоденьтесь, приготовьте много горячей воды. Вы нужны мне сегодня, на всю ночь, Иосиф. Быстро!! К трём ночи доктор закончил, наконец, заниматься правой рукой Овода. Он делал это особенно тщательно, справедливо полагая, что, если тот выживет, хоть одна прилично действующая рука ему понадобится. И ждать так было легче. В четыре по распростёртому на столе телу прошла тягучая судорога, холод сменился мгновенным жаром. Иосиф поставил лампу на стойку, схватил заранее приготовленные полосы полотна и подошёл к столу. - Привязывать? – с сомнением спросил он, вглядываясь в ужасное лицо Овода, дёрнувшееся в конвульсии. - Привязывайте ! Начинается. Ну всё, молитесь, старина! – доктор принялся помогать Иосифу. За окном, занавешенным тёмными шторами, неумолимо и жарко занялся день Святого праздника. * * * Из самой глубины страшного чёрного ледяного котла, из недр, вязких, как застывший мёд сплошной горечи и соли, Нечто тянулось вверх , вверх , и без дыхания изнемогало от муки. А пламя уже лизало котёл со всех сторон , но то, что тянулось, изнемогая, без голоса и вздоха , не мыслило, а чувствовало, и все слова , и “пламя”, и “котёл”, и “лёд”, и даже “боль” – были одним огромным НИЧЕМ…Но пламя уже вскипало со всех сторон, Нечто взметнулось, ухватив с воплем одно – единственное, посланное извне, способное изменить невыносимость застывания в агонии, - чёрную, заросшую жёсткой шерстью руку. Когти этой руки радостно и твёрдо сомкнулись вокруг его безжизненной ладони и прошили её насквозь. Но он мог вынести всё, ибо нельзя было остаться в вязком льду небытия дольше. Он ещё не понимал себя, когда вылетел в неизвестные чертоги за тем абсолютным Зверем, помощь которого принял как счастье среди очистительного костра Новейшая история Меня расстреляли в Тоскане, в июле, у залитой солнцем стены. Дробили гранит раскалённые пули среди громовой тишины… И падало тело, и корчилось в луже солёной и тёплой крови. А после я слышал: -О Господи! Ну же! Живи! Умоляю, живи!!! В нездешних когтях леденящего мрака я грел оцинкованный стол. Проклятьями бредил, и выл как собака, за то, что навек не ушёл! За счастьем отчаянья – мука спасенья сквозь прорезь закатную штор зовёт на вечерний костёр вознесенья. Мне снова прочли приговор! I Он не знал, что будет полночь, будет утро, и полдень. И снова вечер. Казалось, он где-то это всё уже видел. Пламенеющая полоса – сверху вниз – закат сквозь непроницаемые шторы. Где. Когда… Доктор!. Неужели, только из любви к истине?!. Неужели, ради эксперимента в чистом виде!.. Слёзы, и бесконечные тяжкие проклятия…Неужели, только из дерзкого вызова очевидному ?!. Доктор! А Вы не боитесь , что породите нового Франкенштейна? – Нет, не боитесь, вижу. … Свежие бинты, камфора , тазик с тёплой водой, спирт и йод… Проклятия и снотворное. Ничего не меняется. Где-то я уже это видел. ………………………………………………………………………………… - Умрёт! – Иосиф качает головой, его утверждение звучит почти радостно. И то верно! – всем уже надоела эта неопределённость. Кратких молчаливых минут сознания вполне хватает на то, чтобы увидеть чернеющую бездну, отворившуюся между койкой и остальной реальностью. Эта бездна – одна только и есть живая – моя тёмная яма на крепостном дворе. Иногда я чувствую, что меня действительно зарыли, и пробуждаюсь с криком, который на самом деле оказывается хрипом. Иосиф появляется по зову доктора. Я бьюсь в истерике, ненавидя взмокшее бельё и щель между занавесками. Тазик с тёплой водой, йод, камфору,и свежие бинты. Снотворное и проклятия. Два месяца мне лгут все мысли и слова. Лишь сейчас я снова принял их закон, отчасти…Что такое “два месяца”? Если так, как сейчас, то целая жизнь. После этого ты уже изменился. Опять изменился. Я безграничен…теперь вдруг стало страшно завершиться, ибо я чуть не утонул в собственной беспредельности…De nome del Padre ..del Hijo y Espiritu…Отстаньте!!!Отвяжитесь, наконец!!Не надо за меня никого просить !!! …………………………………………………………………………………… Несколько раз я просыпался , примотанный полотенцами ( за руки) к спинке кровати. Не знаю, почему.- никогда не анализирую подобных пробуждений. Позже, уже в темноте, уже после всего, на меня возлагались тяжёлые тёплые ладони, я откидывался и замирал. Во сне я понимал, кто это ; это бывали несколько часов чистого счастья. Однажды утром ( в четыре, как обычно) , я попытался снова удержать знание сна, и это получилось. Я улыбнулся, сглотнул привычные слёзы, перевёл дыхание, зная, что доктор ( или Иосиф) услышит это и положит ладонь мне на плечо, и одними губами позвал : “ Рене…” Иосиф подносил к моим губам что-то на красной салфетке, я мгновенно выбил это из его руки , и тут же понял, что была это чашка с водой, а на белую салфетку упал закат…А Бог кричит мне : “ Снято! Снято! Выплюнь кровь!”.- Смеяться было очень больно. Иногда я просыпаюсь, примотанный полотенцами к спинке кровати. Это не кончится никогда. ……………………………………………………………………………………… Я раскаиваюсь. О-о, небо, ты знаешь, как я раскаиваюсь…Не кажется ли тебе, что ты учишь меня смирению и прощению слишком жестоко? Нет, не кажется. Вижу, всё как надо: тазик с тёплой водой, перевязки, перевязки…грязное бельё на полу…йод и спирт, ненавистная куча свежих бинтов. Уколы . Полоса заката в просвете штор. Проклятья, полные признаний… Утро… Я опустил ноги во тьму ямы, но пол перед кроватью был твёрдый и гладкий. Побег не удался… - Умрёт…- уже менее уверенно говорит Иосиф. - Вряд ли, - мрачно отзывается доктор, оторвавшись на время от своих рукописей. Позже он показал мне оцинкованный холодный стол, на котором я лежал в ночь со среды на четверг, тогда, в канун великого праздника Святых Даров. Четыре месяца назад. Я закрылся от всего. Иосиф довёл меня до кровати и помог лечь. Мне впервые приснились винтовки, нацеленные прямо в лицо. Я терпеливо и почти спокойно ждал залпа, а он всё затягивался. Изнутри тихо поднимался стон, а залп всё медлил…И я сошёл с ума,уже зная, как оглушительно больно бьют пули…Я заметался, закричал беззвучно, исчерпавшись до дна в этом диком смиренном ожидании неизбежного. Иногда я просыпаюсь, мягко , но сильно прижатый тёплыми ладонями. Мне кажется, он знает, что я живу… Мир – лишь луч от лика друга, Всё иное – тень его. У меня есть якорная цепь, о которой никто не подозревает. И, кажется, я потихоньку начинаю испытывать нечто вроде благодарности тому парнишке, который не стрелял. Пусть будет счастлив! Как и я, живущий вечно. ………………………………………………………………………………….. 2 - Чем вы теперь занимаетесь, барон? - Ничем. Просто живу. ( Г.Горин“Тот самый Мюнхаузен”) Теперь у меня много свободного времени. Подобные остановки и зависания на неопределённый срок происходили, видимо, и раньше, и не раз я сидел, оцепенев на солнце, старый актёр, выживший из ума, ничем не отличаясь от замшелых каменных плит и надгробий вокруг . Маленькое сельское кладбище на склоне Швейцарских Альп. Удивительно, как много времени занимают все эти невинные обязанности по отношению к собственному бренному телу. Встать, убрать постель, одеться, умыться, поддержать уровень зарастания физиономии, борясь с искушением сбрить всё к дьяволу. Мари Файзер, моя хозяйка, утверждает, что борода мне идёт, да я и сам это знаю. Суета. Весь этот ежедневный туалет ( включая посещение уборной, приведение в порядок маникюра , бумаг и предметов на бюро), который, как мне помнится, в прошлой жизни происходил у меня между прочим, налету, среди бездны серьёзных и важных событий, теперь отвлекал меня чуть ли не на пол дня. Если бы мне не было всё равно, наверное, было бы смешно. Это маленькое тёплое и древнее местечко, облюбованное мной с конца весны, вполне соответствовало нынешнему состоянию того, кто до смерти носил имя “ Риварес”. Похоже, мне , как патологическому мазохисту, нравилось изводить себя подобными размышлениями. Это ,по крайней мере , хоть какие-то чувства… Ровно год назад , вернувшись со службы в крепости, доктор Джонс зашёл ко мне, как обычно. А я, как обычно, сидел у окна, уставившись в некую недосягаемую точку заката. “Послушайте, друг мой, - начал он, перебирая какие-то бумаги, извлечённые из кармана сюртука, - это, конечно, меня не касается…Но всё же. Есть ли у вас хоть какие-нибудь друзья, или знакомые, за границей?” Я неопределённо пожал плечами, с трудом отрываясь от созерцания безбрежного неба. Доктор вздохнул. Позже я увидел, как, сидя ночью в моей комнате, он придвинул поближе к себе свечу и начал что-то писать, время от времени останавливаясь и оборачиваясь на меня. “ Какого дьявола??!!!” – это всё, что смог я выдать вместо благодарности, однажды утром осознав вдруг, что живу. Бедный доктор… Наверное, он тридцать раз подумал бы, прежде чем выволакивать меня со двора крепости, если бы мог предвидеть, сколько бешенства, слёз, проклятий и отчаяния увидит от спасённого впоследствии. Только сейчас я начал удивляться его терпению и героическим усилиям по воскрешению меня, не говоря уж о причинах его столь странного, нелепого и безосновательного, на мой взгляд, поступка. Ведь сам я ни в коей мере успеху мероприятия не содействовал. Подозреваю, что старый алхимик Джонс сговорился с моим предательски живучим телом, пока разум и душа погрязали в бессознательном , и вместе они заставили-таки нас всех собраться в одно целое. Теперь это одно целое, устало доковыляв до ближайшего тёплого камня, расположилось на нём, отдышалось, и стало медленно растворяться в окружающей осени. Наверное, я не издыхал до сих пор только из-за остатков совести ( одна из немногих вещей, сохранившихся при мне), с которой мне почему-то было жаль расстаться. Я более чем хорошо понимал, сколько Джонсу с Иосифом пришлось хлебнуть из-за меня. Ладно уж… При мне были документы на имя г-на Моргана Л. Ашера , англичанина, приехавшего отдохнуть в маленький альпийский пансион. Никто меня ни о чём не спрашивал, ни к чему не принуждал, и вообще со мной не общался. Пробыв у Файзеров пару месяцев, я сделал над собой невероятное усилие и попросил Питера, когда он будет в городе, узнать судьбу моего швейцарского счёта. Удивительно, но он был цел. Питер по моей просьбе переслал почти всё, что там было, доктору Джонсу в Италию. Остальное я предоставил в распоряжение моим хозяевам, и с той поры забыл о мире, а мир, надеюсь, обо мне… Просто я не представлял, на что мне жизнь теперь ; и что я буду делать, когда деньги кончатся, меня не волновало. Отсутствие всех желаний и перспектив – неоспоримый признак смерти. Ночью меня часто посещали знакомые имена, голоса и лица. Весь оставшийся день я отгонял тупую глухую боль по утраченному себе. Иногда я резко оборачивался, хоть прекрасно знал, что один здесь. Физически ощущалось, что рядом стоит Рене, чуть укоризненно и нежно глядя на меня. Казалось, он вот-вот положит мне на плечо свою тяжёлую ладонь, и я снова закрою лицо руками, чтобы он не увидел, во что превратился его Феликс. Я ведь знал, что обидел его напрасно…причины были не те… - Господин Морган! Пора ужинать. Вы спуститесь в столовую, или принести Вам в комнату? - Принесите, Мари, если Вам не трудно… Как хорошо, что их не волнуют ни странности моего отшельничества, ни моего лица, настроения или голоса. Это было всё, что мне нужно теперь. 3 - Маска! Я вас знаю! ( Традиционное карнавальное приветствие) Я теперь не плачу, по моему лицу ничего нельзя прочесть. Только наедине с собой, одеваясь перед зеркалом, я обращаюсь к отражению презрительно и зло, мозги сводит кривая судорога сарказма, и тогда я отворачиваюсь от себя, смеясь. Это помогает отвлечься от окружающего, чтобы не застывать в шоке каждый раз, когда мерещится знакомое лицо или обрывок голоса. Часто я спрашиваю себя, почему так происходит. Ведь не полиции же я опасаюсь! Ответы приходят один другого ядовитее. Карикатура на самого себя, оживший мертвец, шут судьбы, великий мистификатор, сбежавшая наложница Сатаны!...Раздавленная, бесполезная тварь, не смеющая взглянуть в глаза памяти, шарахающаяся от стыда и страха услышать вдруг возглас: “ Риварес! Это Вы?!” Потому что надо будет сказать по совести “ Вы ошиблись!”. Потому что я такой, без маски, которую выдумал себе сам когда-то, не нужен никому. Никому , абсолютно никому. Даже себе… Неужели никто и никогда больше не назовёт меня этим именем… Эта глава дописана до точки, истории и людям интересен зафиксированный смертью героический символ, а не одинокий, измученный, потерявший смысл бытия человек. Интересно, что устанет первым: ад во мне или я в аду ? Вопрос чисто философский. На самом деле меня беспокоит одна банальная вещь…Я совершенно не выношу одиночества, и я страшно боюсь необходимости самоубийства, позорного и тоже банального, которая стала теперь совсем очевидной. Второй раз самоликвидироваться под предлогом великой идеи мне не удастся. Мотив отсутствует. На жизни больше нет маски. Похоже, я содрал её с собственной кожей. Что же осталось? Будем честны, господин…ну, скажем, Морган. Так, кажется, я теперь называюсь. Всё, что у вас есть – это память, и несколько довольно ярких посмертных впечатлений. Отойди от зеркала, Нарцисс паршивый. Да, и нечего морду кривить. И так уже… Одно я знаю точно: способность больно кусаться я не потерял. Ну что ж… ладно. А Бог кричал мне : “ Снято! Снято! Выплюнь кровь!” 4 - Мне было что порассказать… (“Принц Хаоса”, Р.Желязны) Весной 1849-го тёплые дожди окончательно смыли прошлогоднюю кровь с мостовых Парижа, предместье Сэн-Антуан с муравьиной быстротой восставало из руин, а ласковое апрельское солнышко раскидывало везде мать-и-мачеху ,как ни в чём не бывало. Адское месиво революции сожрало, наконец, всё, что могло, и теперь затихало. Выжившие стали диктаторами и рабами , как полагается, павшие остались героями. Газеты исступлённо перевирали новости со всей Европы, и ярче всех сияли Балканы, яблоко раздора , пообкусанное всеми, кому не лень, но так и не доставшееся никому…И даже юные парижские красотки ( мода есть мода!) щебетали о “новой эпохе” на бесчисленных свиданиях своим кавалерам, в обнимку гуляя по тем местам, где только полгода назад трещали выстрелы на баррикадах…В “столице мира” была мирная весна! Хоть и отравленная террором репрессий. И снова готовилась зацвести сирень, а потом – каштаны, а на площади Этуаль вновь открылась книжная лавка мсье Брандо. Маршан сегодня рано освободился и решил навестить полковника, которого не видел уже месяца три. Как-то вспомнилось, что вот-вот под редакцией Парижского Географического Общества должны выйти заметки Дюпре и отчёты Мартеля о памятной всем экспедиции, подписанные в печать ещё в 45-м, да так и оставленные до лучших времён… Маршан свернул к площади Этуаль и размашисто зашагал по тёплому солнечному тротуару, задумчиво хмурясь и глядя под ноги. Революции интересовали его мало, и уж совсем не хотелось ему вспоминать ужасный 46-ой, когда жизнь для них всех словно остановилась, а для многих изменилась до неузнаваемости. Но он сам и его клиника не пострадали. Не пострадали! – Хм. Как сказать…Мартель женился, и словно не стало для них повода видеться и говорить, с тех пор, как исчез этот безумный мальчик… А теперь почему-то он, старый Маршан, стал видеть его во сне. То его, умоляющего откровенными глазами. То Рене, с угрюмой суровой мукой в лице. Таким Маршан видел его почти всегда, во время нечастых встреч в Париже, когда им доводилось обмолвиться словом за бокалом вина… Дьявол! Не хотелось бы снова переживать такое бессильное желание что-нибудь сделать, как-то помочь…да что уж теперь. Колокольчик над дверью “ Книжной лавки” звякнул, Маршан шагнул в мягко освещённый холл, где у прилавка стоял сам мсье Брандо, довольный возможностью возобновить свой благородный бизнес. Они степенно приветствовали друг друга рукопожатием, и Маршан принялся терпеливо выслушивать жалобы заслуженного книготорговца , рассеянно обводя взглядом бесконечные полки книг, прилавок и немногочисленных посетителей. - …Так вот, теперь, когда весь этот бардак наконец закончен, я смею надеяться, что наша уважаемая читающая публика сможет удовлетворить свой интерес, хоть и не в полной мере, конечно, а я, Вы видите, господин Маршан, стараюсь держать у себя новейшие издания… Маршан кивал, и неожиданно поймал себя на том, что уже минут пять неотрывно наблюдает за человеком, неторопливо листающим какой-то журнал у самого окна. Широкий длинный серый плащ почти скрывал его фигуру, поля чёрной шляпы мешали рассмотреть склонённое лицо. Рука в узкой чёрной перчатке, подрагивая, перевернула страницу…Маршан готов был поклясться, что узнаёт эту руку… - …но то, что Вас интересует, пока не вышло отдельным изданием, хотя кое-что весьма занимательное сейчас есть, в виде статей и заметок в журнале нашего уважаемого Географического общества… - Да-да…я очень рад, мсье Брандо…- проговорил Маршан, оглушённый невероятным, но очевидным. – Ведь там, в английской газете…ведь они могли всё наврать?! Напутать… Или мне показалось?.. - Простите?..- вежливый Брандо уставился на доктора, а тот, словно очнувшись, поспешно отвёл взгляд от незнакомца, потирая пальцами взмокший лоб. Когда он снова обернулся, обладатель чёрной перчатки уже шёл к дверям, опираясь на трость. У Маршана потемнело в глазах. Эта мягкая походка, пытающаяся скрыть хромоту…Маршан смотрел, теряя секунды. - Господин Маршан! – более громкий, чем при разговоре, голос хозяина “Лавки” заставил вздрогнуть обоих – и доктора, и того, уже взявшегося за ручку двери. Вот сейчас…Но незнакомец, секунду помедлив, вышел, не обернувшись, и так же медленно и плавно, чуть прихрамывая, пошёл по солнечной стороне улицы. - Простите! Кто это был, мсье Брандо?!. - А, этот господин в шляпе!- не знаю , право, но он как раз смотрел журнал, с заметками господина Мартеля, о котором я Вам… Маршан кинулся к выходу. Колокольчик взвизгнул и захлебнулся, запутавшись в верёвочке. Он проклинал себя, оглядываясь и не находя…Вдруг, на той стороне улицы, у подъехавшего экипажа, доктор снова увидел его. И, пересекая улицу гиганскими шагами, страшно волнуясь, крикнул: - Стойте!!! Прошу Вас, сударь, одну минуту!! Тень шляпы полностью скрыла лицо человека. Он замер, извозчик отъехал в сторону, ожидая .Маршан подбежал и остановился, хватаясь за сердце, перед неподвижным человеком. Затем тот медленно снял шляпу и поднял на Маршана глаза. - Это…Вы, Риварес? Вместо ответа он стянул перчатку и подал Маршану руку. Узкая ладонь совсем утонула в лапе Маршана. - Здравствуйте, доктор,- очень тихо сказал Риварес, не отрывая глаз от его лица. Тот не выдержал первый, опустил другую лапу на плечо Ривареса и молча притянул его к себе на грудь. ...................................... - Вы это серьёзно ? Никто в Италии до сих пор не знает, что вы живы?! – Маршан старался говорить спокойнее и проще, и наблюдал краем глаза за собеседником, стоя с сигарой у открытого окна своего кабинета. Риварес сидел, откинувшись, на большом кожаном диване. Его опущенные ресницы вздрагивали. - А я умер, доктор. Тот же надменный, холодный голос. Как в последний вечер…Маршан подавил вздох и отвернулся к окну: - Даже не спрашиваю, как это случилось. - Это было нелегко. - Как всё, что Вас касается. Как-нибудь мы посидим вдвоём , мой мальчик…У меня есть коньяк. Вы ведь любите коньяк? – Маршан снова взглянул на Ривареса. Тот лежал, закинув руки за голову, с совершенно неподвижным белым лицом… * * * * * - Умри же! – Чтобы жить. Шекспир. - Кстати, где Вы остановились ? - Недалеко от Монсо. Снимаю квартиру. Прошла неделя, и они встретились снова. Риварес попросил Маршана разделить с ним ужин в “Экипаже”. Он уже больше походил на живого человека, Маршан решил, что рискнёт задать ему несколько вопросов… То обстоятельство, что Риварес сам пришёл к доктору, хотя, расставаясь, они ни о чём не договаривались, говорило о его нежелании дальнейшего одиночества. Безупречно элегантный, он медлительно и плавно курил и пил коньяк, не снимая своих перчаток. Маршан предпочитал не видеть его бесконечно усталого, почти безучастного лица. Сейчас ему казалось, что Риварес и сам не понимает , зачем он здесь, и что им нужно друг от друга. Тонкие пальцы нервно теребили край салфетки , и только это выдавало какие-то душевные движения собеседника… Маршан, чувствуя, что всё происходящее выходит за рамки реального терпения, прикрыл глаза ладонью, оставив сигару гаснуть в пепельнице. - Простите, доктор, - после целой вечности молчании проговорил Риварес, не отрывая взгляда от своего бокала. – Мне , конечно, следовало сдохнуть. Ненужное чудо – нет ничего нелепее! Случайное везение, чужая добрая воля… - Постойте!.. ни черта не понимаю. Но если Вы так отчаянно боролись…за жизнь…Я не понимаю, почему теперь, когда всё, за что Вы сражались, обретает воплощение, когда ситуация в Италии так или иначе способствует логическому продолжению Вашего пути…Почему же теперь, по сути победив, Вы не хотите пользоваться плодами этой победы?! Не устраиваете свою судьбу там, где , насколько я знаю, располагаются все Ваши интересы ? Я не очень разбираюсь в революциях… - И слава богу, что не очень…Потому что революция, как всякое , наделённое “благой” идеей политическое мероприятие, хороша только в возрасте невинности! В стадии высокого идеального романтизма . По мере этого самого “ воплощения” , избавляясь от помех , она превращается в такую же грязь, ложь и мерзость, как…как любой балаган власти. Где каждый оплачивает вход и выход кровью ближнего. И прикрывается лозунгами , как попы – распятием…Предпочитаю лучше сдохнуть , чем присутствовать при дальнейшем “утверждении новых ценностей”. Мы славно распорядились средствами нашего короля и врагов Австрии, только и всего…А народ…народу, в сущности, немного надо. Говорят , неудача Парижского восстания сильно огорчила прогрессивное человечество? Ничего. С Европой покончено.Есть ещё Россия. Как бы прогрессивное человечество не огорчилось ещё больше, когда она попробует повторить Коммуну на свой манер! – он зло усмехнулся. Налил ещё коньяку. – Знаете, мне до смерти надоело враньё…вся эта “ необходимая жестокость” на благо всех и каждого… Так называемые идеологи и лидеры…хозяева – распорядители…Мне всегда было на них плевать, потому что в Италии я гонялся за другим чудом…За своей Великой Утопией. А политика мне никогда не была интересна… Внезапно он остыл, как бы вдруг потеряв смысл своих слов, и склонил голову. Маршан молчал, боясь спугнуть едва возникшую откровенность. - Мои счета закрыты. Я больше ничего не хочу. Не могу. Не вижу смысла. Маршан ухватился за последнюю, как ему казалось, возможность вызвать в нём хоть какое-то человеческое чувство…Иначе зачем , чёрт возьми, он понадобился Риваресу?! - Судьба решила за Вас, и оставила в живых неспроста, и хоть Вы неверующий.., - Маршан выдержал паузу, прикуривая и наблюдая, как рука Ривареса судорожно скомкала салфетку, - но даже Вы должны это понимать. Есть вещи сильнее нас. Вы не хотели умирать. Вы закрыли не все счета, мой мальчик… Риварес сидел неподвижно, скрыв склонённое лицо за чёрным крылом волос, в которых теперь было много седины... Маршан, начавший наугад, почти уже жалел о сказанном, но вдруг он заговорил, глухо и торопливо : - Нет, хотел!!! Если б Вы знали, Маршан!!! Да я проклял себя, всю нелепую жизнь свою! Да я с ума сходил, когда понял, что буду жить, что…Мне ничего не надо, ничего!.. Меня…больше нет… Внезапно он вскинул на Маршана совершенно безумные глаза и взмолился : - Уедем отсюда, прошу Вас! Я…не могу…Нет…- он схватил доктора за руку,- нет, поедем к Вам. Поедем к Вам, Маршан…да что же это!... ……………………………………………………………………………………………………… Маршан сидел на краю дивана, сцепив на коленях тяжёлые лапы. На полу перед ним стояла бутылка коньяка, полупустая, и пара фужеров. - Маршан…я три года ни с кем не говорил… - Вам не холодно? Я принесу плед… - Нет! Не надо… - Вы говорили кому-нибудь “люблю”? Ответьте, Риварес. - Маршан!...Да от меня камня на камне не осталось… - Осталось, если Вы ещё можете плакать. Что удивительно… - Ну да, говорил…Говорил, всю жизнь говорил!!! А он крестился на мою любовь, как на чуму!!! Теперь всё кончено. Не знаю, почему моё сердце не разорвётся, почему…Три пули навылет, и ни одной – в цель!...Немыслимо… - Послушайте , Вы пьяны? – строго спросил Маршан, отводя руку говорившего как в бреду Ривареса от его белого лица. - Н-нет. Почти т-трезв. - Тогда позвольте задать Вам один вопрос, мой мальчик. Только один. Риварес молчал, и Маршан физически ощутил напряжение его ожидания. “ Будь что будет! Хватит. Или я дубина, или есть одно средство…боже, прости!” - Почему Вы ни разу не спросили о Мартеле ? – Маршан подождал, и добавил,- Вы разбили человеку жизнь, а он даже не знает, за что. Это жестоко. - Н-не надо!!! Он знал о Padre, всё знал, я же сказал ему, зачем еду…!... – он оборвал себя на полуслове, уткнувшись в подушку . Маршан тронул его за плечо. Посидел минут пять, покусывая губы. Переборщил. Ну что за мука! Он тяжело поднялся и направился к двери, но услышал шёпот: - Не уходите…пожалуйста… Он вернулся, снова опустился на край дивана, поправил одеяло, сползшее на пол. Риварес лежал тихо и неподвижно, словно ждал и боялся продолжения. - Вам бы уснуть, мой мальчик. Я старый дурак. Дайте-ка руку…вот так... Это всё коньяк! Не берите в голову мою болтовню. - Какое теперь это всё имеет значение…Уж не хотите ли Вы сказать, доктор, что М-мартель - это и есть мой неоплаченный счёт ?! - Хотите сказать, что нет ?А зачем же Вы в Париже?! Их глаза встретились. Он никогда не мог лгать Маршану. Но доктор не спросил больше ни о чём, только погладил его по плечу и , пожелав спокойной ночи, убрал с пола бутылку и фужеры. - Маршан, не гасите лампу, - тихо сказал Риварес. Его глаза горели на совершенно измученном лице. - Если не заснёте, приходите, поболтаем. Недавно прочитал презабавную книженцию… - Маршан! Не говорите…ему…что видели м-меня… Утром, завязывая перед зеркалом вчерашний ресторанный галстук, Риварес пытался понять состояние странного расслабленного опустошения, навалившееся , как перина, и погасившее в нём то тупое , сводящее с ума холодное отчаяние последних лет. Он снова и снова спрашивал себя, что привело его в Париж, что вообще заставляло его продолжать эту никому не нужную уже жизнь… Без мести, без гнева, без смысла и цели, тащить ещё несколько совершенно бесполезных лет. Он затянул и расправил красивый узел и вернулся в кабинет Маршана, где тот уже ждал его за столом с готовым кофе. - Не спали. - Как ни странно, спал…А Вы, доктор? - Хотите чего-нибудь съесть? Вы плохо выглядите…Тут вот ветчина…Я почти не обедаю дома, поэтому… Спасибо, я немного вздремнул. Это всё коньяк,.. – Маршан пил кофе и хмурился, поглядывая то на своего гостя, то на ветки акаций за окном. – Что Вы теперь намерены делать ? Риварес вскинул брови, аккуратно ставя чашечку на блюдце. - Пойду к себе, по пути заскочу к Брандо. У него н-неплохой выбор английской классики… - А вообще ? Чем Вы намерены жить ? Снова возьмётесь за перо? Сейчас времячко как раз для Вашего дарования. Риварес помрачнел, откинул со лба чёрную прядь. Его голос стал жёстким и язвительным , только теперь весь яд, казалось, был нацелен на него самого: - Ну что Вы, доктор ! С н-некоторых пор я стал до крайности аполитичен ! Нельзя же , согласитесь, т-так эффектно кончать на бис ! - Нельзя так не любить себя. - И всё же, на что Вы существуете ? – спросил Маршан перед тем , как расстаться с ним на углу Этуаль. - У меня было кое-что , ещё с тех пор… Друзья в Швейцарии сберегли… - А что Вы думаете делать дальше? Риварес пожал плечами: - Понятия не имею. Думаю, это “ дальше” мне не особенно грозит. Маршан понял, что сегодня Риварес встал не с той ноги, и толку от него не добиться. Они простились рукопожатием, договорившись ещё увидеться на днях. “ Неужели я ошибаюсь?! Нет, такого ещё не бывало, - думал Маршан, снова и снова листая в памяти те далёкие дни, припоминая всё - слова, жесты, поступки… - Неужели я всё выдумал , и не было никогда этой Любви? И не происходило ничего такого…И не сходил с ума Рене, и не хотел вовсе стреляться Риварес после того прощального сборища… И не психолог я , а старый дурень, смотревший в упор и ни хрена не видавший? Ну уж нет, братцы ! “ Доведённый до ярости, более чем когда- либо уверенный в своей правоте, Маршан поклялся себе, что уже не отступит, и в тот же вечер написал Рене в Мартерель, что как можно скорее желает видеть его в Париже, по важнейшему и серьёзнейшему делу. Если Риварес впал в ступор, значит надо добить Мартеля. “ Я должен вмешаться, чёрт возьми, хоть раз в жизни !!! Довольно, хватит с меня , они, конечно, взрослые мальчики, но и им кое в чём нужна помощь! “ Если даже этот мерзавец и “ закрыл свои счета”, то он, Маршан, ещё нет. И он сам прекрасно знает, что имеет значение, а что – не имеет. * * * 5 Мир – лишь луч от лика друга, Всё иное – тень его. Н. Гумилёв Рене передал маленького Этьена на руки жене, и она отправилась в детскую, уговаривая малыша не капризничать. Идём, идём, папа не любит, когда ему мешают работать. Письмо Маршана , - это странный срочный вызов без объяснений - , неприятно и тревожно подействовало на Рене. Он сосредоточился, уговаривая себя, что можно и не так уж торопиться, а завершить сначала свои срочные дела, что если бы произошло нечто действительно серьёзное, то Маршан уж точно не стал бы скрытничать и разводить несвойственную ему таинственность… Что- то не вязалось, не сходилось в этом письме…Он поймал себя на том, что сидит , массируя кончиками пальцев виски, уже с полчаса, перечитывая сотый раз одну и ту же фразу. Бред какой-то…В детской послышалась возня и вопли Морриса, и тут же заголосил Этьен, разбуженный игрой брата. Рене решительно встал и отправился вниз, отдать распоряжение относительно своей завтрашней поездки в Париж. Всю дорогу он не переставал думать, что такого срочного понадобилось от него Маршану. Не находя ни одного достоверного объяснения, Рене начал злиться. Злость эта помогала пережить странную мучительную тревогу предчувствий. Обычно такой сдержанный, на этот раз Мартель был не похож на себя. Уже в сумерках он добрался до Сэн –Дэни , где всегда останавливался в тихом частном пансионе. Отправил с мальчишкой записку Маршану, и заказал в номер ужин. Не прошло и часа, как тот же посыльный примчался с ответом. “ Жду Вас у себя завтра, около полудня. Благодарю за доверие. Маршан “ . Рене опять разозлился, но решил не изводить себя предположениями, и отложить всё на завтра. * * * На стук Маршан распахнул дверь, впуская Рене, и тут же скрылся в глубине коридора, крикнув оттуда : - Проходите в гостиную, Мартель! Я буду через минуту… - Позвольте спросить, уважаемый доктор, - слегка раздражённо говорил Рене, входя в двери гостиной, - что происходит, и зачем… Возле окна, открытого солнечного окна, кто-то стоял, сложив на груди руки, и повернулся на голос вошедшего. Мартель смотрел несколько секунд, потом закрыл глаза и рухнул на пол возле дивана. - …ну что Вы наделали! – горячий шёпот где-то радом. И другой, тоже взволнованный, ворчливый и хрипловатый: - А Вы что думали?! .. Почему не поддержали его? Он мог разбить голову… - Кто это ?..не надо мне…воды…и ничего не надо…- Рене приоткрыл глаза. Он лежал на диване, Маршан сидел на краешке со стаканом в руке. За его спиной, поодаль, прижимая руками бешено колотящееся сердце, стоял Риварес. - Уйдите, уйдите пока! А то ему опять плохо!..- Маршан замахал рукой, и Феликс, задыхаясь и улыбаясь, вышел из комнаты.