На грани

POV Джейсон

До последнего я не верю, что это поможет, но круиз по Тихому океану впервые за долгое время дарит мне тишину. Нет, не ту, что в ушах — ту, что в голове. Здесь, вдали от города, от миллионов чужих мыслей и чувств, я наконец-то слышу самого себя. Это непривычно. И это пугает почти так же, как раньше пугала чужая боль. Но теперь я дышу. Врожденная, патологическая гиперэмпатия чуть не уничтожила меня. Однажды я застал своего альфу с другим омегой. И проблема была не в том, что я увидел... Я почувствовал это за секунду до того, как оказался в спальне. Его возбуждение, чужое удовлетворение, а потом — его раздражение, когда он уловил мой запах. Он даже не испытал стыда. Только досаду, что я испортил ему вечер. Моя способность — или, скорее, проклятье — не просто показала мне правду, она заставила меня прожить её вместе с ним, разделить его похоть к другому. В тот вечер меня рвало и бил сильный озноб, и тогда же мой мир пошатнулся. Внутри меня что-то дало глубокую трещину. Я стал слишком уязвим. Горе старухи в автобусе, похотливые мысли прохожих, обращенные ко мне, раздражение продавщицы в магазине, отчаяние бездомного у метро — это больше не проходило мимо. Это оседало внутри той моей трещины, слоилось, гнило. В какой-то момент мои собственные эмоции утонули в этом чумном море. Я перестал понимать, где моя грусть, а где грусть того парня за стеной. Где мой страх, а где паника девушки, которую только что бросили. Иногда мне казалось, что у меня в голове нет моих собственных мыслей. Только шорох чужих частот. Я был просто приемником. Сломанным, ловящим всё подряд — от шепота до оглушительного воя, и ручка громкости давно отвалилась. Единственная настройка, которая у меня оставалась — это «выключить». Но и она не работала. Всё это в конце концов привело к нервному срыву. Я заперся в своей комнате, отказывался со всеми общаться и регулярно впадал в истерики. И всё это время в моей голове звучали посторонние крики о боли. Я не знал, кому принадлежат эти голоса, мне хотелось вырвать их из себя, прекратить всё это. Они не давали спать и мешали жить. Решив, что больше не выдержу, ночью я наглотался таблеток и только собрался запить всё это пивом, как старший брат Грант попытался выхватить у меня бутылку из рук. Он боролся со мной, пока я вцепился в бутылку намертво, — я был настроен завершить начатое. Но Грант крупнее и сильнее меня, он был зол и напуган, а потому действовал решительно. Конечно, он победил. Он силой заставил выпить банку с водой, чтобы я проблевался, половина воды лилась мимо, я едва успевал глотать. Потом повез меня в больницу. Райли и мама, видя, в каком я состоянии, были в полнейшем отчаянии. Они хотели мне помочь, но как поможешь гиперэмпату? Ответ дал мой доктор: мне необходим отдых вдали от людей. И вот я здесь, смотрю на синюю гладь воды и чувствую, как возвращаюсь сам к себе. Я снова чувствую границы своего тела, понимаю, где заканчиваюсь я и начинается мир. Это кайф, от которого я успел отвыкнуть. Конечно, я всё ещё ощущаю людей вокруг. Капитана — уверенное, тяжелое спокойствие, как якорь. Матроса-филиппинца — тихую грусть по семье, которую он разбавляет работой. Семейную пару за соседним столиком — их любовь, теплую и чуть уставшую за двадцать лет брака. Это не раздражает. Это даже приятно — быть частью этого, но не включаться в их состояние полностью. Как слушать музыку с закрытыми глазами. Но я всё равно постоянно ухожу в каюту. Мне нужно учиться снова быть одному. Течка у меня нескоро, поэтому я без опасений могу общаться как с омегами, так и с альфами. Но я никого не подпускаю слишком близко — думаю, еще рано. Малейшая ошибка может вернуть меня в прежнее состояние, и тогда я уже не знаю, как из него выберусь. Сидя в своей каюте за ноутбуком и работая над очередным заказом (я дизайнер, и в данный момент создаю иллюстрации для детских книг), я откидываюсь на спинку стула и потягиваюсь. Монитор показывает три часа ночи. Вот это я заработался. Как бы я ни старался придерживаться режима, его получается только нарушать. В любом случае, сидеть еще дольше нельзя, если не хочу проснуться совсем разбитым. Поэтому, выпив успокоительного, позволяющего уснуть быстрее, я закрываю крышку ноутбука и широко зеваю в кулак. Тру глаза, осматриваюсь. Натыкаюсь взглядом на рюкзак и тянусь к нему, чтобы достать футболку Гранта. Старую, выцветшую, которую стащил у него год назад. В ней больше нет его запаха — только мой, стиральный порошок и немного соли. Но я всё равно прижимаю ее к лицу и вдыхаю. Глупо, конечно. Мне двадцать три, а я сплю с чужой одеждой, как ребенок с игрушкой. Просто когда вокруг океан и тишина, эта дурацкая привычка напоминает, что у меня есть братья. Что я не один и мне есть куда возвращаться. Надев футболку брата вместо своей — она велика и висит на плечах — я наконец валюсь прямо на одеяло не разувшись. Покачивание судна на волнах мягко убаюкивает. Вскоре я погружаюсь в сон.

***

«Хватит! Прекратите, прошу!» — я снова слышу голоса во сне. Но чьи они? Ещё до их появления я чувствую жуткий страх и панику, будто тону в вязком болоте. Сжимаю челюсти до боли, пытаюсь проснуться, но не могу — успокоительное слишком сильное и ещё не прекратило свое действие. Передо мной мелькают какие-то тени, в легких не хватает воздуха. Снова. Снова приступ, и я ничего не могу сделать. Меня словно заперли в темной коробке, из которой не выбраться. Но чем это вызвано? Когда я ложился спать, всё было хорошо, не было ни малейшего посыла к негативным эмоциям. Я должен проснуться. Немедленно. И тут же, словно мои мысли кто-то прочитал, я распахиваю глаза от сильной встряски. Меня резко ставят на ноги и швыряют к выходу. — Шевелись, блять! Мне бы столько спать, ахереть! В затылок больно давит что-то жесткое. Перед глазами плывет, меня качает, и я хватаюсь за дверной косяк. Приходится выходить из каюты. Мне страшно, потому что я догадываюсь: меня подгоняют оружием. И помимо оружия я чувствую, как в меня врезается чужая ненависть. Она горячая, липкая, с привкусом дешевого рома и давней злобы на весь мир. У меня сводит желудок. К счастью, пустой, иначе вырвало бы прямо на месте. Это не просто эмоция — это удар под дых. И где мы находимся? Синяя вода за бортом сменилась голубой, по судну расхаживают незнакомцы в красных и черных масках, в банданах и солнечных очках. Впервые в жизни я ощущаю такую опасность. Я, кажется, один из последних, кого вывели на палубу. Ледяной ужас накатывает волной, когда в стороне я вижу тела убитых матросов. Я всё еще сплю. Пожалуйста, пусть я всё еще сплю. Это просто кошмар, побочка таблеток. Сейчас я проснусь, и будет спокойное утро, и дельфины за бортом... Одного за другим туристов заставляют спускаться за борт по веревочной лестнице. Оттуда их сажают на катера и увозят к острову, который я замечаю только теперь. Я иду последним. Но только я дотрагиваюсь до веревки, как сзади меня кто-то грубо хватает за волосы и талию и прижимает к себе. — Ты очень вкусно пахнешь, сладкий. Повеселимся с тобой сегодня, ты не против? — он трется о меня бедрами и зарывается носом в волосы. У меня трясутся руки. Похоть — скользкая, всепожирающая — вот что я чувствую от этого альфы с прокуренным голосом. Меня словно облили грязью. Отвратительно. И до оцепенения страшно. Если бы не оцепенение, я бы не сдержался и неприязненно скривился. Альфа на секунду сильно сжимает мою ягодицу и отступает с мерзким смешком. Я чувствую, что у меня в горле стоит ком, но тяжело проглатываю его и спускаюсь по лестнице за остальными, не поднимая взгляда на незнакомца. В катер меня швыряют так, что я чуть не сваливаюсь в воду, больно ударяюсь скулой о бортик. Нет, я бы уже давно проснулся, будь это сон. Наше судно правда захватили, нас на самом деле куда-то увозят. И весь страх, что висит в воздухе, настоящий. Я не знаю, что с нами будут делать, но одно знаю точно: без таблеток я не протяну в этой обстановке слишком долго. Рано или поздно я сорвусь. Через джунгли мы идем молча. Всю дорогу до неизвестной точки назначения я стараюсь сосредоточиться на растительности, которая буйством красок и запахов окружила нас со всех сторон. Стараюсь отвлечься на пение птиц и голоса диких животных где-то вдалеке, но это не спасает. Я чувствую, как женщина в розовой футболке, мать двоих плачущих детей, мысленно прощается с ними. Я чувствую, как парень, который стоял рядом со мной на палубе, писается в штаны от ужаса, но пытается это скрыть. Чувствую ярость и отчаяние пленных альф, идущих впереди. Я чувствую их всех. Каждого. Это как держать в руках десяток бьющихся сердец, оголенных и беззащитных. Будто мне не хватает своего ужаса. Ведь я один здесь в полной мере осознаю, насколько опасны схватившие нас люди, но это ничем мне не помогает. Я даже завидую остальным — иногда лучше оставаться в неведении, чем догадываться, что тебя ждет, и осознавать, что ты не в силах на это повлиять. Эти дикари не испытывают ни малейшего сожаления или сострадания. Вместо этого в них бурлят злоба, азарт, голод, похоть, страх перед своими же командирами. Их чувства чудовищны. Мы для них будто свиньи, которых готовят к топору мясника. Я боюсь, что никто из нас больше не вернется домой, но не хочу так думать. Может, случилась какая-то ошибка, и нас приняли не за тех людей. Может, нас еще отпустят? Да кого я обманываю. Тот альфа на палубе ясно дал мне понять, какая у меня цена. Ведь я омега. Мягкий, удобный, предназначенный для конкретных целей. Альф убьют, если будут рыпаться. Бет изнасилуют для забавы. А нас будут использовать, пока в нас не останется сил, или пока не купят. Хорошо, что течка еще нескоро. Может, к тому времени я уже сдохну. Эта мысль приходит и уходит, оставляя после себя странное спокойствие. Будто сдохнуть — это уже спасение. Вскоре выясняется, что моя принадлежность к омегам — еще полпроблемы. На подходе к каким-то бетонным сооружениям все птицы вокруг замолкают. Все разом, будто кто-то выключил звук. Я не сразу понимаю, что произошло, просто чувствую, как тишина становится плотной, липкой. И только через секунду до меня доходит: они замолкли, потому что мы подходим к месту, пропитанному смертью. Животные знают. Чувствуют то же, что и я, только быстрее. Я завидую им — они могут улететь, а я нет. Меня захлестывают эмоции находившихся здесь людей так резко, будто выстрелили из огромной пушки. Боль в голове, в груди, в конечностях вспыхивает разом, одновременно. Тут пытают пленных. Тут избивают, морят голодом и выворачивают душу наизнанку. У меня перехватывает дыхание, и я не выдерживаю, по щекам катятся слезы. Такое не выдержит вообще никто. С каждым шагом ощущения усиливаются, и когда впереди я оказываюсь возле одной из клеток с истощенными пленными, мне становится так хреново, что я зажмуриваюсь и вцепляюсь руками в свои волосы. Моя гиперэмпатия превращается в белый шум, приемник снова выходит из строя. Все частоты смешиваются в одну сплошную какофонию, от которой закладывает уши и кровь идет носом. Я ее чувствую, липкую и горячую, она капает на футболку. Мужчина сзади больно бьет меня по ребрам, с сильным акцентом приказывает опустить руки, но я едва соображаю. Вместо этого я падаю на колени, сгибаюсь и вою. Дикари рядом матерятся, ведь я задерживаю их всех. Кто-то из них заезжает мне прикладом по голове, от чего из глаз сыплются искры. После я не понимаю, как оказываюсь в клетке. Снова истерика, которую я не в силах прекратить. Изо рта сами вырываются вопли. Мне кажется, что я схожу с ума, тону в ощущениях, пропитываюсь ими как губка. Сожми меня в кулак, и польется черная жижа. — Я не хочу все это чувствовать, застрелите меня... Зачем столько боли? Зачем вы это делаете? Прекратите... — Умом тронулся? — Как по мне, так просто выебывается. — Я не выдержу, пожалуйста... — Пусть с ним Ваас разбирается, он любит таких придурков. — Я за ним схожу. — Ага. Дальше я слышу только собственные рыдания.

***

POV Ваас

Наконец, новый товар: пять омег, самому старшему из которых 26, альфы и пара бет. Заебись, наверно, некоторых купят на следующий же день. Я уже начал было думать, что в «цивилизации» пропала мода на туризм. — Ваас! Там подстилка не унимается, думаю, ты захочешь на это посмотреть. — Где? Я думал, что сперва разберусь с непригодным к продаже мясом, но новые интересные гости на моем острове в последнее время ебучая редкость. Так что, убрав уже приготовленный ствол обратно в кобуру, я направляюсь за Тони, и мы проходим в другую часть лагеря — в самую тихую, там сидят омеги. Это непривычно, потому что буйствуют и пытаются сбежать в основном альфы. Подстилки же редко выебываются, обычно просто тихо ревут, наматывая сопли на кулак. Но сегодня не тот случай. Уже на подходе к клетке я вижу, что у паренька истерика. Он захлебывается в рыданиях, нытик, блин. Не так уж тут и страшно, клетка — первый класс, рядом пальма растет. Что еще надо-то? Когда я захожу внутрь и сажусь рядом на корточки, он внезапно замирает и поднимает на меня глаза. Охуеть. Такого просто быть не может. Слабый, еле уловимый запах — жженый сахар, сдоба, что-то теплое и домашнее, от чего у меня, блять, сводит скулы и предательски дергается в паху. Рот наполняется слюной, и то ли дико хочется трахаться, то ли увести этого омегу отсюда, спрятать от всех, чтоб, блять, не пялились. Желание такое навязчивое, будто чесотка глубоко под кожей — ее скребешь изо всех сил, а она даже не уменьшается. И этот зрительный, мать его, контакт. Я всегда думал, что это сказки, но внутри всё бурлит от мысли — передо мной мой омега. Зареванный, напуганный до усрачки и по уши в грязи, измазанный кровью. Но ошибки быть не может. И он, кажется, тоже уловил тему — мы где-то минуту тупо пялимся друг на друга, молча и в полном ахуе. Мне не верится, что спустя много лет жизни на острове я нахожу своё. Я протягиваю руку, чтобы дотронуться до его лица, но он как ошпаренный подскакивает, отползает и вжимается в противоположную стену клетки. — Не подходи ко мне. Я не выдержу, — говорит он жалобно и почти не дышит, как будто его кто-то травит. Орать на него совсем не хочется, я все еще в эйфории от того, что это случилось. Поэтому говорю спокойно. Мне даже любопытно. — Чего не выдержишь, амиго? — Тебя. Твоих эмоций. Они сильнее других в сто раз. Я хмурюсь. О чем он пиздит? Разговаривает долбаными загадками. — Я нихуя не понял из того, что ты сейчас сказал. Я подхожу ближе, снова сажусь и заглядываю ему в глаза, приподняв его лицо пальцами за подбородок. — Ты ведь сейчас почувствовал то же, что и я? И не пытайся врать, мне как-то вообще не улыбается тебя пытать. — Рядом с ним я реально пребываю в полном гребаном спокойствии. Гребаном — потому что последние десять с лишним лет расслабляюсь только от наркоты. А тут объявилась какая-то Белоснежка, и мне уже заебись, хотя я и не под кайфом. — Злость. Ненависть. Страх. Пустота. Отчаяние. Я не знаю, как ты выносишь это. Прошу тебя, уйди. Он отдергивает лицо, зажимает рот рукой, закрывает глаза. Не нравится мне вся эта херня. Ладно, разберусь потом. Надо что-то делать с новым товаром. Я уже выхожу из клетки, но на секунду задерживаюсь. Оборачиваюсь. Он сидит там же, где я его оставил. Съежился, зарылся лицом в колени, плечи трясутся. Обычная картина, сотни раз видел. Но сейчас я замечаю другое: его руки. Они вцепились в волосы так, будто он пытается удержать собственную голову на плечах. Будто та развалится, если он отпустит. Я курю и смотрю на эти руки. Белые костяшки, грязь под ногтями, тонкие запястья. Слабые. Омежьи. Такие ломаются легко. Тони кашляет рядом, напоминая о себе. Я отворачиваюсь и ухожу. Но руки эти — перед глазами. И запах этого гребанного сахара — все еще в носу. Возвращаясь к ненужному мясу, я чувствую, как во мне снова просыпаются прежние жажда наживы и желание подстрелить пару ходячих мешков с дерьмом и деньгами. Словно я вышел из какого-то оцепенения.