На грани

POV Джейсон

Подобное со мной произошло впервые. Я почувствовал этого альфу так сильно, что на секунду мне показалось, будто я нахожусь не в переполненном лагере, а посреди пустой комнаты. Вмиг заглушилось все, что я ощущал до этого: вся боль, злость, ненависть и пустота соединились в этом человеке и обрушились на меня, словно ледяная волна, в которой я потерялся и не мог дышать. Тело будто свело судорогой, застыло так, что трудно было пошевелиться. Всё, что я мог — это поднять на него взгляд. Он молчал, но я слышал его. Кожей, костями, каждой клеткой, которая кричала минуту назад. Сигнал был такой мощный, что заглушил весь остальной ужас этого места. Будто мой сломанный приемник нашел свою единственную станцию. И теперь я не знаю, спасет это меня или добьет окончательно. Пока я смотрел на него, то думал о том, что он самое безумное существо этого лагеря. Он голоден и возбужден, ему любопытно и он безжалостен, с ним спокойно и он опасен. Пираты, что ходят вокруг, его боятся. Мне стоит бояться вдвойне, но его запах пробирается в ноздри и оседает в самой подкорке черепа. Сбивает с толку и лишает способности ясно мыслить. Кто этот альфа? Почему он так на меня действует? Оцепенение уходит только тогда, когда незнакомец протягивает ко мне руку. Внутри всё сжимается от ужаса и я дёргаюсь. Отползаю подальше, насколько позволяла клетка. Меня снова пробивает на слёзы, как же я жалок. Но я не хочу иметь ничего общего ни с ним, ни с тем ужасным местом, в котором оказался. Когда Ваас уходит, облегчение наступает такое, словно с меня скинули мешок с грузом. Но вместе с облегчением приходит и пустота. Странная, звенящая пустота. После его эмоций, таких громких, почти невыносимых, мои собственные чувства кажутся блеклыми и ненастоящими. Я прижимаюсь спиной к прутьям клетки и пытаюсь отдышаться. В груди саднит, будто я только что выкашлял легкие. И рядом с этим саднящим чувством — крошечное, постыдное «но». Но он пахнет… так, что я до сих пор не могу выкинуть этот запах из памяти. Меня тошнит от себя за то, что я это замечаю, что вообще думаю об этом. Усталость наваливается внезапно, тяжелая, как бетонная плита. Я проваливаюсь в сон, даже не успев испугаться того, что сплю в клетке посреди ада.

***

Проснуться меня заставляет звон ключей, что раздается совсем рядом. Я чувствую знакомый запах и тут же вжимаюсь в угол клетки, настороженно наблюдая за дикарем, что теперь смотрит на меня, стоя у двери, и жадно облизывается. Альфа с судна. Это он хотел со мной «развлечься». — Ну что, сладенький, а вот и папочка. Я в панике оглядываюсь и вижу, что нигде нет прежнего пирата, который охранял клетки. В горле застревает крик, я открываю рот, чтобы заорать, позвать на помощь, кого угодно, но звук не выходит. Голосовые связки сжимаются в спазме, и я могу только сипеть, как рыба, выброшенная на берег. А дикарь ухмыляется, видя мой ужас. Ему нравится, что я молчу. Он наслаждается моим ужасом будто своим личным триумфом. Никто ничем не поможет, даже я сам себе. Если сравнивать силы этого альфы с моими, то выйдет примерно один процент к тысяче. Мужчина приближается, сипло смеется и, приставив дуло пистолета к моему лбу, заставляет меня подняться на ноги. Я встаю. Потому что если не встану, он выстрелит. Здесь либо подчиняешься, либо дохнешь. — Ты сводишь меня с ума, милый. Давно я не имел таких куколок, как ты. К тому же ты такой воспитанный — не орешь и не пытаешься убежать. Прелесть. Думаю, это нам не пригодится. Он показывает взглядом на пистолет, ухмыляется и убирает оружие в кобуру. Его жадные, липкие ладони забираются ко мне под футболку, лапают торс и грудь, сам он прижимается и грязно целует в шею. Меня перекашивает от отвращения, приходится вдохнуть как можно глубже. Вонь пота и мочи от него такая, что к горлу подкатывает ком. Скоро мысли переключаются на стояк, который прижимается к моему бедру, я хочу отпрянуть, но позади меня только прутья клетки. Меня бросает в дрожь и я стараюсь не шевелиться, прикидывая, смогу ли дать отпор теперь, когда он убрал оружие. Но как назло, все приемы самообороны, которым меня учил Грант, забываются. Ничего не идёт на ум. Скоро альфа больно стискивает мою талию, резко разворачивает к себе спиной. Теперь он трётся стояком о мою задницу сквозь штаны, приговаривает что-то о том, что мне понравится. А после я вздрагиваю от оглушающего шума. Выстрел. Это был выстрел. За ним — глухой грохот и пустота за спиной. В ушах звенит, я больше не чувствую на себе омерзительных прикосновений. Вместо них — чужая ярость. Она врывается в меня, заполняет каждую клетку, и на секунду мне кажется, что это я сейчас готов убивать. Но это не моя злость. Это его. Главаря, которого тут все боятся. Он ненавидит весь мир, и эта ненависть сейчас плещется у меня в груди, смешиваясь с моим собственным ужасом. Меня трясет. Я пытаюсь отдышаться, пытаюсь отделить его чувства от своих — и не могу. Границы снова стерлись. Я не знаю, где заканчивается его ярость и начинается мой страх. Они переплелись, как корни двух деревьев, сросшихся в одно. Альфа орет на своих людей, матерясь так, что уши закладывает. А я стою, обернувшись, смотрю на него, и в голове пустота. Только это странное, навязчивое чувство: он пришел. Он убил его. Он меня… спас? Я не знаю, что делать с этим знанием. Я вообще ничего не знаю. Меня охватывает крупная дрожь, и я сжимаю прутья клетки, чтобы не упасть.

***

POV Ваас

Злоебучий мудак Томас ослушался приказа и ушел от клеток, подпустив к омеге второго злоебучего мудака Джорджа. Как же я ненавижу подобных крыс у себя в лагере. На выстрел сбегаются пираты, уже готовые дать отпор Ракьят или поймать пленника, но когда становится ясно, что случилось, все сразу успокаиваются и опускают пушки. — Охраняйте заложников, ослы! Это, блять, мои деньги! Еще раз я увижу, что кто-то собрался насиловать новый товар, собственноручно отрежу яйца! И вам не повезет как этому дохлому уебку, обещаю! — надрывая глотку, указываю дулом пистолета на труп в клетке. Пираты вокруг переглядываются — знают, что я не шучу. Со словами «Разошлись, нахуй» отправляю их обратно на свои посты и убираю ствол в набедренную кобуру, разворачиваюсь к омеге. Тот стоит, вцепившись в прутья, бледный и тихий, как островной призрак. Мысли о Томасе, который ослушался приказа, отступают на второй план. Ловлю себя на мысли, что мне хочется успокоить этого омегу, а я такой хуйнёй еще никогда не занимался. Но это моё. Впервые в жизни реально моё. Кроме меня к нему больше никто не притронется. Эта мысль какая-то чужая и непривычная. Я отмахиваюсь от нее, но она возвращается, как назойливая муха. Надо, наверное, его накормить и дать ему вымыться, может, тогда трясти перестанет. Я шагаю в клетку, приближаюсь и щелкаю пальцами у него перед застывшими глазами. — Эй, Джейсон, долго собрался так стоять? — пока я разбирал документы, успел найти его паспорт, узнать имя и откуда он приплыл. Джейсон Броди, калифорнийский мальчик. Таких покупают быстро, но продавать его я не собираюсь. На мой вопрос он не отвечает, только поднимает удивленный взгляд. Я довольно улыбаюсь, мне нравится видеть его лицо. — Ты знаешь моё имя? — он пытается говорить ровно, но зубы стучат. Я тихо смеюсь. — Конечно, знаю. Кстати, меня зовут Ваас, — склоняю голову вбок. — Теперь и ты знаешь моё. Джейсон смотрит настороженно, практически пялится, будто примеряет на меня моё имя как грёбанный костюм — подходит или не подходит. У меня под этим взглядом назойливо чешется между лопатками, будто я сам себе стал великоват. Хочется дернуться, проверить, все ли на месте. Давно я так не тупил под чужими глазами. А Джейсон всё молчит и никаких тебе «приятно познакомиться, Ваас», невежливый засранец. Но я совсем не сержусь, он может пялиться, сколько влезет. — Идём, — бодро машу рукой за собой, разворачиваюсь и выхожу из клетки без дополнительных объяснений. Через пару метров слышу за собой торопливые шаги и снова отчетливо чувствую запах. Будто меня преследует гигантский сахарный леденец. — Я бы провёл тебе экскурсию по нашему уютному гнёздышку, — развожу руками в стороны, а затем оборачиваюсь. — Но тебе, Сахарок, явно нужен отдых. Душ, еда и в тёплую кроватку. Надеюсь, наши первоклассные апартаменты придутся тебе по вкусу. Всю дорогу он молчит, но мне как-то похер, я только улыбаюсь, будто обдолбанный. Только когда я подвожу его к душевым и даю ему чистое полотенце с перетянутой на улице веревки, он мнётся на месте и хрипло отвечает: «Спасибо». Я остаюсь снаружи, прислонившись спиной к стене, и курю. Слышу, как за тонкой перегородкой шумит вода, и в голове — нихера, кроме этой воды и того факта, что он там голый, плещется под теплой водой, отмывает с себя кровь, пот, грязь. Тушу сигарету о стену, достаю следующую, прихлопываю комара на плече. Одним блядским островным духам известно, каких сил мне стоило не завалиться в душевые вместе с ним.

***

POV Джейсон

Я иду за ним и пытаюсь не думать о том, что только что случилось. О трупе, который остался в клетке. О крови, которая все еще липнет к моей коже. О том, что я только что был в двух шагах от… Не думать. Не думать. Не думать. Я смотрю по сторонам. Лагерь ночью совсем другой. Днем он казался адом — крики, боль, белый шум в голове, от которого хотелось выть. Сейчас здесь тихо. Почти неестественно тихо. Где-то вдалеке лают собаки, но звук приглушенный, будто через вату. Из динамиков по сторонам доносится треск помех и обрывки чужой речи — пираты переговариваются по рации. Вокруг горят факелы. Настоящие, с живым огнем, который пляшет на ветру и отбрасывает длинные тени на бетонные стены. Прожекторы на вышках режут темноту белыми кругами, и когда один из них проплывает надо мной, я на секунду зажмуриваюсь. Снайперы на вышках смотрят вниз. Я чувствую их тяжелые и равнодушные взгляды. Мы проходим мимо рядов клеток, накрытых брезентом. Там спят люди. Я чувствую их сны, но сейчас это не бьет по голове, не выворачивает наизнанку. Эти ощущения просто фон или как шум дождя. Ваас идет впереди, широко шагая, не оборачиваясь. Он уверен, что я плетусь за ним. И я плетусь. Потому что бежать некуда. Потому что лучше с ним, чем в клетке рядом с трупом. Завернув за угол, проходим мимо патруля — двое с автоматами, грязные, усталые. Они кивают ему, косятся на меня. Один что-то говорит на непонятном языке, скалится. Ваас огрызается коротко, зло, и они отстают. Даже не смотрят больше. Я сглатываю. Здесь он король. Даже сторожевые псы виляют короткими хвостами, когда он проходит мимо. Один из пиратов протягивает ему бутылку пива и Ваас берёт. Я смотрю на неё и чувствую, насколько сильно меня мучает жажда. Глотка пересохла, язык как наждачка. Сейчас я бы выпил даже пива, хотя алкоголь мне противопоказан. Мы останавливаемся в тихой, безлюдной части лагеря, перед квадратной деревянной постройкой. Тут пахнет сыростью и летают особенно назойливые комары. Кажется, это обещанный душ. Когда Ваас отдает мне полотенце, я все-таки решаюсь и благодарю его. Нужно быть глупцом, чтобы не понимать, как мне повезло. Наши взгляды снова пересекаются и у меня тянет где-то под рёбрами. Уверен, это всего-лишь от голода или от жажды. Отвернувшись, шагаю в душевые и дверь за мной закрывается. Теперь я остался один. Душевая — маленькая деревянная кабинка, сколоченная из грубых досок. В щелях между ними светятся огни лагеря. Внутри пахнет сырой древесиной, мылом и еще чем-то тухлым. На стене — ржавый кран с торчащей вверх трубой, из которой сочится вода. На торчащий гвоздь нанизан кусок мыла — серый и похожий на камень. Я стягиваю с себя футболку и смотрю на нее. Даже в полутьме душевой видно пятна крови и грязи, темные разводы, которых утром еще не было. Уверен, что футболка сейчас выглядит так же плохо, как и я сам. Осматриваюсь и нахожу табурет, куда можно сложить одежду. Раздеваться до конца не хочется, слишком холодно. Но грязь въелась в кожу, зудит и стягивает, и я понимаю, если не смою ее сейчас, то сойду с ума. Я разуваюсь, снимаю штаны, боксеры, носки. Остаюсь голый посреди деревянной коробки, пока совсем рядом на улице поджидает Ваас. Я чувствую его — мерное течение мысли, никаких эмоциональных всплесков. Только тянущее, настойчивое желание… чего-то. Чего-то, что находится за стеной. Я не знаю точно, его это желание или моё, но мне кажется, что я никогда в жизни не был таким уязвимым. Вода из крана идет сначала холодная, потом чуть теплеет. Я стою под ней, закрыв глаза, и пытаюсь не думать. Не думать о том, что по лагерю ходят люди с автоматами. Не думать о том, что Ваас — один из них. Не думать о том, как он смотрел на меня в клетке. Вода смывает грязь, но не смывает память. Кровь убитого пирата уже въелась в кожу — или мне только кажется? Я тру себя мылом, скребу ногтями зло и жестко, до красноты. Хочется содрать с себя этот день вместе с верхним слоем кожи. А потом я слышу голоса. Сначала не могу понять, откуда. Шум воды заглушает, но я замираю и прислушиваюсь. Они где-то снаружи, совсем рядом. Неразборчивые, грубые, с тем же акцентом, что у всех пиратов в лагере. Кто-то смеется. Коротко, хрипло, и этот смех режет по нервам хуже любого крика. Я задерживаю дыхание и руки замирают. Они пришли за мной? Я стою под водой, глядя на дверь — тонкую, дощатую, закрытую на хлипкую щеколду. Один удар ногой — и ее не будет. Я сжимаю кусок мыла в руке, как единственное оружие, которое у меня есть. Сердце колотится где-то в горле. Но вот смех затихает. Голоса удаляются. Я стою еще минуту, две. Вода начинает остывать, а я все стою, вслушиваясь в тишину. И больше ничего. Только шум воды и далекий лай собаки. Я выдыхаю. Медленно, стараясь не всхлипнуть. Опускаю мыло обратно на гвоздь. Вода становится совсем холодной, и я выключаю кран. Полотенце оказывается жестким и пахнет сыростью, но зато чистое. Натягиваю обратно грязную одежду и выхожу наружу. Ваас один, он сидит на ящике в паре метров от двери, что-то рассматривая в своём телефоне. Рядом с ним на земле одна полупустая бутылка, одна — полная, запотевшая и нетронутая. Увидев меня, пират оценивающе смотрит и улыбается. — Ну вот, теперь ты похож на человека. Он убирает телефон в карман, поднимается и берёт обе бутылки. Новую он открывает одним точным нажатием горлышка на край ящика. А затем подходит вплотную ко мне и протягивает. — Предлагаю выпить за твой приезд, амиго. Никогда раньше ебучая судьба не подкидывала мне таких сюрпризов. Дождавшись, пока я возьму бутылку в руки, он звонко чокается со мной и делает глоток. Мне же хватает всего секунды, чтобы отбросить раздумья и присосаться к горлышку, запрокинув голову. Неважно, за что я пью. Неважно, что алкоголь мне противопоказан. Жажда решила всё за меня — первую половину бутылки я проглатываю так быстро, что у меня течет по губам. Уже после, прервавшись на то, чтобы отдышаться, замечаю, как близко стоит Ваас и с каким пристальным вниманием он меня разглядывает. Теперь я пью медленнее, и его взгляд цепляется за каждое мое движение. За то, как двигается мой кадык, как пальцы сжимают стекло, как я вытираю губы тыльной стороной ладони, когда напился. В лунном свете его лицо кажется вырезанным из камня — резкие тени, жесткие линии. Он… красивый. И пахнет так, что от желания приблизиться покалывает пальцы. Впервые я настолько спокоен, чтобы себе в этом признаться. Пива в бутылке остаётся на один глоток и я держу её между нами, как единственную оставшуюся преграду. — Я слышал голоса, — говорю тихо, чтобы разбавить затянувшуюся тишину. — Там, в душевой. Кто-то смеялся. Ваас пожимает плечами, снова отпивает из своей бутылки. — Мои приносили пиво. Решили поржать, что я под дверью караулю, как пес цепной, — он усмехается, но усмешка выходит кривой. Он караулил. Все это время сидел здесь и караулил, чтобы никто не вошел. — Так ты… здесь главный? — я чувствую в груди и желудке жар от выпитого, и мне больше почти не холодно. Ваас поднимает руку, гладит меня пальцами по щеке, берет за подбородок и оказывается опасно близко. — Бинго, сахарок. Твоя жизнь теперь в моих руках. Тебе стоит быть благодарным и петь «Аллилуйя» за то, что ты не попал на соседний остров. Нервно облизываюсь и сглатываю, опустив взгляд на губы Вааса. Я почти чувствую их, когда говорю. — А что… Что на соседнем острове? — Смерть, Джейсон. Гребаная смерть. И никого, кто стал бы спасать твою сладкую задницу так же как я. Он говорит это, и я чувствую его дыхание на своих губах. Табак и пиво. И этот запах, от которого у меня внутри всё переворачивается. Я должен отодвинуться. Должен сказать что-то, вернуть ему полотенце, что висит на шее, перевести тему, спросить еще что-нибудь. Вместо этого я смотрю на него и думаю о том, какие его губы на вкус. Ваас ухмыляется — он видит. Он всё это видит. — Ну давай, амиго, — говорит он вполголоса, хрипло. — Я столько сделал для тебя сегодня. Твоя очередь постараться и сделать приятное для меня. Я не понимаю, что именно делаю. Моё тело двигается само. Оно тянется к нему, прижимается, и когда его губы накрывают мои, я выдыхаю так, будто всё это время не дышал. Губы Вааса теплые. И мягче, чем я думал. Наверное, я ожидал, что у такого человека они будут жесткими, обветренными, но нет — они почти нежные, и это сбивает с толку сильнее, чем весь сегодняшний день. Пиво горчит у Вааса на языке, но мне плевать. Его тяжелая рука на моем затылке — горячая и собственническая — прижимает ближе, и я отвечаю. Я трусь о него, как прирученный кот, и в голове у меня только одна волна — темная и тягучая. А потом где-то вдалеке раздаются выстрелы. Короткая очередь. Потом еще одна. Мы оба останавливаемся. Ваас отстраняется первым. Его лицо меняется, он больше не расслаблен, взгляд становится жестким и холодным. Он смотрит в сторону звука, прислушивается. Я стою перед ним, тяжело дыша, и до меня медленно доходит, где я и что я только что делал. Выстрелы. Лагерь. Пираты. Клетки с людьми. Труп в клетке, который еще не остыл. Меня передергивает и пивная бутылка выскальзывает из пальцев. Но Ваас уже не смотрит на меня и не видит этого. Он оглядывается и замечает пирата, который курит в тени ближайшего строения. — Эй, Карлос! — окликает он. Тот отбрасывает окурок и быстро подходит, кинув на меня любопытный взгляд. — Отведешь его в мою комнату. Посидит там, пока я не вернусь. Пират кивает, и Ваас наконец поворачивается ко мне. — Идёшь с ним и ждёшь меня, — он достаёт из набедренной кобуры пистолет и снимает с предохранителя. Теперь это тот же безумный хищник, которого я видел в клетке. — Я скоро. И уходит. Быстро, почти бесшумно, растворяется в темноте между постройками. Я смотрю ему вслед, чувствуя, как горит всё лицо. Ко мне подходит тот самый пират, Карлос, держит автомат на плече и смотрит скучающе. Будто он был бы больше рад побежать на выстрелы вместо Вааса, а не караулить меня. — Пошли, — говорит он лениво. — Не отставай. Я иду за ним. Впереди маячит его широкая спина, и я смотрю на нее, пока лагерь плывет мимо — вышки, постройки, пирамиды из деревянных ящиков, факелы. Ноги всё еще плохо слушаются, голова кружится то ли от пива, то ли от всего сразу. Мы оба молчим и выстрелы вдалеке больше не повторяются. Внутри у меня пустота и звон. Ваас сказал, что на том острове смерть, но умолчал, что на этом острове смертью дирижирует именно он. А я рядом с ним про это даже не вспомнил.

***

Мы подходим к двухэтажному бетонному зданию, которое возвышается над остальными постройками. Стены серые, обшарпанные, кое-где из торчащей арматуры свисают тряпки, похожие на флаги. На втором этаже горит свет, на первом же полумрак за распахнутой металлической дверью. Карлос кивает на вход. — Заходи. Лестница наверх. Там комната Вааса. Ничего не трогай, если жить хочешь. Я переступаю порог и краем сознания отмечаю, что от Карлоса не исходит ни злости, ни угрозы. Он устало-спокоен, как человек, который делает свою работу и не видит во мне ничего, кроме лишней мороки. От этого мне спокойнее. Внутри пахнет жареным мясом, порохом и еще чем-то сладковатым — может, марихуаной? Первый этаж напоминает склад и штаб одновременно. Вдоль стен стоят ящики с боеприпасами, на столе потрескивает забытая рация, рядом разбросаны карты, пустые банки из-под пива, окурки прямо на бумагах. В углу стоит клетка, а в ней — большой пестрый попугай. Он склоняет голову набок, смотрит на меня черным глазом и вдруг выдает: — Задница! Задница! Я вздрагиваю. Птица явно научилась этому у хозяина. Карлос позади меня хмыкает: — Не ссы, он не кусается. Ваас его научил только одному слову, но этого словечка нам тут и без попугая хватает. Давай, шагай уже наверх. Мне тут внизу посидеть, что ли. Понятливо кивнув, я поднимаюсь по лестнице. Ступени бетонные, кое-где выщербленные, перила шатаются. Сколько лет этому месту? Второй этаж оказывается жилым. Здесь всё проще: продавленная кровать у стены, тумбочка, на которой стоит пепельница с горой окурков и початая бутылка какого-то алкоголя, название которого я не могу прочитать на незнакомом мне языке. На спинке стула висит черная куртка, на полу валяются журналы, гильзы и пустые пачки из-под сигарет. Я перевожу взгляд на окно и вижу рядом с ним небольшой стол. А на нем ноутбук. Рабочий. Не разбитый. Зарядка воткнута в розетку, горит зеленый индикатор. Я замираю. Интернет. Если здесь есть интернет, я могу... написать Гранту. Отправить сигнал. Попросить о помощи. Сердце пропускает удар, я оборачиваюсь. Карлос действительно за мной не пошел. Тогда я делаю шаг к столу, тяну руку — и останавливаюсь. А что я скажу? «Я на острове у пиратов, меня чуть не изнасиловали, но теперь я в комнате их главаря и пользуюсь его ноутбуком»? И даже если напишу — где я вообще нахожусь? Я не знаю координаты этого острова. И что будет с Ваасом, если на остров нападут? Мысль о Ваасе бьет под дых. О его лице за секунду до того, как он меня поцеловал. О его руке на моем затылке. О том, как я сам к нему потянулся. Я отдергиваю руку, будто ноутбук может ее оторвать. Нет. Не сейчас. Я не могу. Я просто... не могу. Сев на край кровати, сжимаю пальцами матрас. Комната плывет перед глазами, и я зажмуриваюсь, пытаясь удержать равновесие. Внизу попугай снова орет: Задница! Я почти смеюсь. Почти. Я сижу на кровати человека, который сегодня убил ради меня, а потом поцеловал так, что я забыл, где нахожусь. Сижу и жду его, кажется, бесконечно долго. Голова кружится сильнее. Веки тяжелеют, и я перестаю бороться с этим. Наконец я разуваюсь и ложусь прямо так, в грязной одежде, у самого изножья кровати. Поджимаю ноги к груди, обхватив себя руками, и закрываю глаза. Пахнет им. Всё вокруг пахнет им — простыни, скомканное одеяло, даже воздух. Этот запах обволакивает, путается в мыслях, и я перестаю понимать, где заканчивается реальность и начинается сон.