Sketches from life

Fools — Troye Sivan — без неё не обойтись. ______________________________________________________________________ Примроуз семнадцать. И её девичья красота так прекрасна, что люди зовут её ангелом. Она мила и добра, совсем не такая, как её сестра. Примроуз ненавидит хвосты и косы, всегда позволяет волосам золотыми волнами спускаться по плечам, Китнисс обожает косы, плетёт их постоянно. У Прим голубые глаза, в которых давно перестала плескаться радость, теперь там лишь море тягучей грусти, у Китнисс глаза серые, как тяжёлые дождевые облака, но они всегда светятся, словно серебро под солнцем. Они такие разные, но влюблены в одного человека. Всё началось с семейного ужина. Прим хорошо помнит, как пила ромашковый чай с мягким-мягким запахом, таким же, как у неё самой, когда увидела его. Китнисс крепко сжимала его руку в своей, счастливо улыбаясь.  — Это Гейл Хоторн. Мой жених. Примроуз поперхнулась чаем, проливая горячую жидкость на своё нежно-голубое платье. Отвратительное пятно расползалось по светлой ткани с огромной скоростью, так же, как и странное чувство, засевшее в сердце девушки в тот день. С того дня прошло почти два года. Два года ненависти к себе, ненависти к собственной сестре и мужчине, который почти на десять лет старше неё. И, через два дня должна состояться свадьба, через два дня Китнисс станет миссис Хоторн, и Прим навсегда останется в прошлом. А сейчас Примроуз позволяет целовать себя. Позволяет оставлять на шеи и бёдрах метки его сильных пальцев. Она кричит, выгибается и повторяет его имя, прижимая ближе к себе. Хочет стать единым целым, размыть все границы, стать его душой и телом. А затем она вспоминает глаза Китнисс. Холодные, но родные. Такие же были у их отца. И она отталкивает Гейла от себя, убегая так далеко, как только может. Каждый раз повторяя одно и то же:  — Только дураки влюбляются в тебя! — она кричит, замахиваясь с пощечиной, — Только дураки! Гейл смотрит на неё, как на наркотик. Он не знает, как назвать это чувство. Он не любит Примроуз, совсем нет. Он просто не может насытиться ей. Эти два года должны были принести им обоим облегчение, но, кажется, всё стало ещё хуже. Примроуз захлопывает перед его носом двери, прося не возвращаться. Закутывается в простыню нежно-голубого цвета, и заваривает себе ромашковый чай. Всё прямо как в тот день. И она плачет, думая о маленьком домике на холме, и малышах, таких же сероглазых, как Гейл. Только вот, этот домик никогда не будет принадлежать ей, и дети, бегающие по гостиной, или плюхающиеся в бассейн никогда не будут такими, какими она их представляет, потому что у неё никогда не будет Гейла. Она не будет целовать его в нос, желая спокойной ночи, не будет засыпать на его коленях, пока он непринуждённо играется с золотистыми прядями её волос. У них будет целое ничего из обрывков воспоминаний и общих семейных ужинов, когда Прим будет приезжать к ним на Рождество или на День Благодарения. Она подарит Китнисс свою мечту. И домик, и Гейла, и коктейль из тихих ночей и громких дней, и сотни ромашек на заднем дворе. Они будут вечно напоминать Гейлу о девушке в нежно-голубом платье и запахом белых солнц в волосах.  — Только дураки влюбляются в тебя. — шепчет Прим, заплетая волосы в косы, которые так ненавидит, — Только дураки повторяют за мной.