Sketches from life

Big girls cry\Взрослые девочки плачут — Sia — отлично подходит под этот драббл. --------------------------------------------------------------- Красные, почти алые волосы, кожаная куртка, насквозь пропахшая сигаретным дымом, помятый сборник нот, небрежно лежащий в сумке, аккуратно свернутая балетная пачка и пара пуантов. Джоанна была лучшей. Её либо любили, либо ненавидели, но ей было плевать. «Чем ближе люди, тем больше боли» — думала она, выполняя очередное танцевальное движение, разглядывая себя в зеркале.   Да, Джоанна была лучшей. Нью-Йоркская Академия Искусств просто сходила с ума от всего, что она делала. Преподаватели обожали её, признавая исключительную одарённость девушки, а ученики ненавидели, ведь казались бледными пятнами на фоне неправильно-яркой Джоанны. «Чем ближе люди, тем больше боли» — думала она, распеваясь для очередного концерта. Джоанне было некогда любить, ей было некогда ненавидеть. Всю свою жизнь она была одинока, всю свою жизнь она была той, кто есть сейчас. Когда ей было пять, она пела, чтобы заработать денег и заплатить врачу, который должен был сделать операцию её младшему брату. Матери было плевать, бутылку она любила больше, чем своих детей вместе взятых, а отец отсиживал срок в тюрьме за попытку изнасилования несовершеннолетнего парня-подростка. Когда Джо исполнилось одиннадцать, Ричи, её брат, умер, и её больше ничего не держало. Ни мать, остеклевшим взглядом следящая за тем, как пролетает её никчёмная жизнь, ни отец, сидевший в психбольнице из-за обострившейся шизофрении. В общем, десятилетняя Джоанна путешествовала с бродячим цирком до тех пор, пока её, шестнадцатилетнюю девчонку, чуть не изнасиловал местный клоун. Джоанна ненавидела клоунов с тех самых пор. К совершеннолетию она добралась до Нью-Йорка, такого яркого, такого огромного, такого многообещающего. Тогда-то она и решила начать новую жизнь. На деньги, что она заработала, работая в забегаловках на заправках, она сняла небольшой заброшенный лофт в Куинсе. Тогда, кажется, её дела пошли в гору, впервые в жизни. Джоанна была сильной. Джоанна была девочкой со сломанной душой. Гейл, кажется, всю жизнь жил так, как ему хотелось. Огромные апартаменты на Манхеттене, дорогие машины, красивые девушки, много денег и родители, которым было абсолютно плевать на собственного сына.   Нет, не так. У них просто не было времени на собственного ребёнка. Закончив частную академию для мальчиков, где-то рядом с Огайо, он вернулся домой, в Нью-Йорк, и поступил в Нью-Йоркскую Академию Искусств. Получив диплом, он остался работать прямо там. «Мистер Гейл Хоторн» — золотыми буквами по дереву. Он был молодым преподавателем балета, учил старшекурсников взрослому танцу, помогал попасть на сцену лучших театров мира. Он встретил Джоанну, когда ему было почти тридцать. Успевший разочароваться в девушках, успевший пережить два тяжёлых развода, успевший стать профессором. Они столкнулись на лестнице, прямо перед главным экзаменом, что Гейл должен был принять у третьекурсников. Джоанна стояла босиком на холодном мраморе, облокотившись на перила, она задумчиво смотрела в окно, собирая непослушные алые волосы в пучок. Гейл усмехнулся и прошёл мимо, поднимаясь в экзаменационный зал. Джоанна вошла в зал, надела пуанты, поправила балетную пачку, и начала танцевальную программу. Она чувствует, что преподаватели копошатся вокруг неё, кричат, чтобы она остановилась. Джоанна чувствует боль, поэтому не останавливается. Она чувствует, как горячая кровь, такая же горячая, как её сердце, такая же красная, как её волосы, льётся по ступням. Она чувствует, как холодные кусочки стекла, такие же холодные, как её мёртвая душа, вонзаются в ступни, царапают лодыжки. И Джоанна плачет. Джоанна ненавидит. Джоанна наконец чувствует, а потому, улыбается. Гейл подхватывает девушку, сжавшуюся от боли, на руки. Она не сопротивляется, только ближе жмётся, обвивая шею профессора руками.   — Большие девочки не плачут. — выдавливает из себя Джоанна, а красные капли крови капают на мраморный пол лестницы.   — Даже большие девочки плачут, Джоанна. И тогда девушка всхлипывает, плачет. Рубашка Гейла насквозь промокает, впитывает в себя всю невысказанную боль. Через полтора года, когда порезы полностью заживают, а глупую жестокую завистницу, что подсыпала битое стекло в пуанты, удаляют из списка учащихся, Джоанна начинает верит людям, она думает: "Чем ближе люди, тем больше боли. Но пока больно - живёшь", и возвращается в Академию. Она стоит босиком на мраморном полу лестницы, облокотившись на перила, задумчиво смотрит в окно, пытаясь собрать непослушные алые волосы в пучок, выдыхает ментоловый дым и усмехается, когда чужие ладони ложатся на её талию, заставляя дрожать от удовольствия.   — «Даже большие девочки плачут», я помню. — говорит Джоанна, приподнимаясь на носочки, прикасаясь своими губами к губам Гейла. А Гейл усмехается и тянет её за собой, в балетный зал, чтобы станцевать её последний экзаменационный танец.