Волк

      Внутри него что-то оборвалось, когда из обилия букв, ровных и красивых, но по-прежнему вызывающих затруднение, он сложил: «Хоук не вернётся. Он умер».       Он до последнего не желал в это верить. Думал, что ошибся, что что-то перепутал, не так понял. Он моргал, тёр глаза, злился и ругался на листок ровной и белой бумаги, но равнодушные закорючки неизменно оставались на месте и продолжали твердить: «Не вернётся… умер… не вернётся… умер». Они даже не изменились, когда из глаз полились слёзы, лишь чуть размылись и потеряли чёткость, когда влага попала на них. И когда Фенрис в порыве ярости рванул бумагу, словно она была виновницей дурной вести, эта фраза осталась неизменна. «Не вернётся… умер».       Он, должно быть, выл, ведь лёгкие его горели огнём, словно туда влили расплавленного лириума. Его самого будто до отказа заполнили лириумом, жгучим и безжалостным. Боль эта не прошла и тогда, когда он кинулся на каменные глыбы, впиваясь в них пальцами. Может, он хотел убиться об них, может, вытребовать ответ на вопрос, за что Создатель так жесток с ним. Но глыбы молчали, и лишь руки покрывались сетью кровавых порезов и саднили. Но Фенрис не чувствовал этого, как и едких слёз, заливавших ему лицо. Он лишь ощущал горящий огнём лириум в своих жилах и невозможную боль в душе.       А потом внезапно всё закончилось. Фенрис осознал себя сидящим на песке, сжавшимся в комок и скулящим, словно побитая собака. А внутри него стояла звенящая тишина, как и в округе. Он услышал шорох ветра, перебирающего песчинки, словно заботливая мать - волосы ребёнка, и своё сердце. Оно глухо билось в его груди редко, неровно и несмело, словно боясь дать о себе знать. В одно мгновение Фенрису захотелось рукой, сжимающий всё ещё клочки письма, рвануть к собственной груди и, пробив клетку рёбер, вырвать в одночасье ставший ненавистным кусок мышц. Зачем ему сердце, в котором он ранее носил любовь к Хоуку, а теперь в нём поселилась сосущая пустота? Зачем ему биться, если другое, более родное, чем это, уже не бьётся? Но от бессилия он не смог поднять даже руки и остался сидеть, скуля и окропляя землю слезами, такими горячими, что от них должен был плавиться песок.       Фенрис не помнил, как прошла та ночь. Лишь к утру он обнаружил, что так и не сдвинулся с места. Он словно прирос, как дерево, и пустил корни. Не было ни боли, ни огня внутри. Мёртвая пустота. Ему даже захотелось остаться тут навсегда, действительно пустить корни и взрыхлить ими бесплодную землю. От этой мысли ему стало смешно. Он хохотал, словно это была лучшая шутка в мире, до срыва голоса, который чудом сохранился после криков и рыданий. Он задыхался этим больным весельем и чувствовал, как капля за каплей из него уходит нечто, чему он не мог дать название, кроме одного: жизнь. Но в самый последний миг смех оборвался столь же резко, как и настиг его. И вновь всё потонуло в звенящей тишине. Не хотелось более ничего. И в голове не билось ни одной мысли, будто все разом они вылетели из клетки, покинув её навсегда.       Его нашли разведчики Лелианы, точнее её вороны, а уже после люди. Три-четыре вороны кружили над ним, словно над падалью, но не спускались. А потом подошли люди. Они задавали ему какие-то вопросы, но Фенрис молчал. Он слышал их, понимал, но не видел смысла в ответах. Однако он подчинился, когда его подняли и усадили на лошадь. В пути он даже умудрился не свалиться, хотя это скорее благодаря наезднице, жёстко удерживающей его рядом. Фенрису было всё равно. Даже если бы его привязали к седлу, словно мешок, он бы и слова не сказал.       Из всех мелькавших перед его взором лиц он смог уцепиться только за одно. В памяти ненадолго всплыли сцены прошлого, и Фенрис вдруг понял, что перед ним стоит Варрик. Обеспокоенный, испуганный, но ни капли не изменившийся.       - Ты напугал меня, Эльф. Сколько ты просидел в этой дыре? От тебя только кожа да кости остались, и лица совсем нет! – гном покачал головой. Фенрис не ответил ему. А что он мог сказать? Что лицо-то осталось при нём, ведь он чувствует глаза и видит ими, и рот его на месте, пусть там и сухо, как в пустыне, а вставать он не хотел с тех пор, как получил его письмо, в котором… в котором…       «Не вернётся… умер…».       - Я хотел стать деревом, - произнёс Фенрис сипло, обдирая горло, отвыкшее от речи.       - Деревом? Что ты несёшь, Эльф?       Но Фенрис больше ничего не сказал, и Варрику пришлось отстать. Следующие дни он как-то не запомнил. Перед ним мелькали незнакомые лица, куда-то вели, пытались кормить, сперва уговорами, потом насильно открывая рот. Фенрис не сопротивлялся. Он не видел смысла ни в действиях, ни в противодействиях. Собственно, и в бездействии он не находил смысла. Его даже отвели в купальню и отмыли, но и тогда Фенрис ничего не сделал. А потом он как-то обнаружил себя на кровати, а рядом стоял Варрик и что-то пытался втолковать ему.       - Мне тоже его не хватает, Эльф, но это не значит, что жизнь кончена. Ты пойми, Хоук не хотел бы, чтобы всё вот так вот случилось. Он ушёл, спасая этот мир. Для тебя, Эльф. Он спас его для тебя.       Но слова лились, не обретая смысл. Просто набор знакомых звуков, которые Фенрис не мог собрать воедино и понять. Не хотел. Поняв, что вся эта болтовня бессмысленна, Варрик просто махнул рукой и ушёл. Его сгорбленная спина всё ещё стояла перед взором Фенриса, когда сон накрыл его своей пеленой.       Время слилось в сплошную череду ничего незначащих событий. Что-то вокруг происходило, и Фенрис даже был этому свидетелем, но никакие мысли от этого у него не возникали, хотя память, словно скрупулёзная старуха, сохраняла все происшествия и перед забытьем прокручивала у эльфа перед глазами. Но от этих картинок ни одна искра мысли у него не возникала. Себя Фенрис ощущал потухшим костром, который не видел смысла в горении. Который хотел стать деревом.       Однажды к нему явилось двое мужчин. Их лица были смутно знакомы ему, но вспомнить их Фенрис не мог. Лишь почему-то один, смуглый и черноволосый, вызывал у него эхо неприятных эмоций и воспоминаний, полных голубой жидкости и боли. Второй же, когда заговорил, напомнил о чём-то хорошем и приятном, но ничего конкретного Фенрис так и не вспомнил.       - Боюсь, мой друг, что он свихнулся, - сказал смуглый после бесплодных попыток добиться от эльфа хоть слова. – Неудивительно, если честно. У каждого свой предел и, видимо, этот парень дошёл до него.       - Не верю, Искорка, ни за что. Фенрис сильный, он столько всего пережил… Он просто не мог взять и враз рехнуться. Это совсем на него непохоже, - Варрик яростно замотал головой.       - Тебе-то почём знать, какой у него порог? Нет, гном, точно тебе говорю, этот эльф свой порог перешагнул. Можно, конечно, попытаться его вернуть обратно, но таким, как прежде, он не станет. Да и вообще затея эта сомнительна. Я бы на твоём месте оставил его в покое.       - Бросить его вот в таком состоянии? Нет, Искорка, я ещё помню, кто мне друг и должен пять золотых. Если ты можешь что-то сделать, то делай, а нет, так я сам найду выход, - Варрик посуровел и сжал челюсти так, что вздулись желваки.       - Слушай, ты…       - Тише, тише, - второй мужчина поднял руку, призывая к порядку. – Успокойтесь оба. Варрик, тебе следует следить за языком, - обратился он к гному. – Дориан не твой должник, так что ничем тебе не обязан.       - Он обязан Хоуку своей жизнью. Как и весь этот грёбанный мир. А вы так просто хотите бросить на произвол судьбы того, ради кого он рвал жопу и отдувался за всех вас, - вскипел Варрик.       - Хоук сам вызвался остаться там, и мне не удалось переубедить его. Тем более, что доводы он привёл более, чем весомые. Он спас нас всех, и никто этого не отрицает, но это был его выбор. Однако я понимаю, о чём ты толкуешь. И сделаю всё, что в моих силах.       Повернувшись к Дориану, он кивнул на дверь, предлагая выйти. Фыркнув, тот последовал за ним. Фенрис продолжал сидеть, глядя перед собой. Память его выкидывала перед ним картинки прошлого, которые он пытался связать. Лишь после возвращения двух незнакомцев, он вспомнил одно слово – тевинтерец, и ассоциации с ним у него были не самые лучшие. Почему-то ему показалось, что у него есть причины опасаться смуглого мага, связанного с этим словом.       - Я могу попытаться, но не гарантирую, что это принесёт результат. А если и принесёт, то не факт, что тот, который ты ожидаешь. Этот эльф сейчас на грани, и я могу лишь подтолкнуть его, но кто знает, куда он упадёт, - брюнет старательно не смотрел на гнома и выглядел столь недовольным, словно его насильно заставляли проводить ритуал. Собственно, оно так и было.       - То есть он может окончательно рехнуться?       - Именно. Так что тебе решать, оставлять его так, как есть, и надеяться, что он сам поправится, или же рискнуть.       В руках его возникла склянка, до краёв наполненная чем-то голубым. От её вида Фенрису стало вдруг дурно и он непроизвольно подался назад. Перед взором замелькали тысячи картинок таких же склянок, которые он успел повидать в своей жизни, а последней почему-то была игла, на конце которой поблёскивала светящаяся голубая капля.       - Я… - Варрик взглянул на Фенриса, безучастного, с пустыми глазами и ничего не выражающим лицом, и глубоко вздохнул. – Сделай, что сможешь. Я не в силах больше смотреть на него… такого. Думаю, лучше будет, если всё решится здесь и сейчас.       - Хоук согласился бы с тобой, Варрик, насколько я успел его узнать, - второй мужчина с властным лицом кивнул в знак одобрения.       - Я знаю.       Сознание внезапно накрыла тьма, но она была такой нежной и ласковой, словно объятия матери. Или кого-то другого.