Фестиваль

Тонкие лодыжки наскоро привязаны к ржавым ножкам стула куском электрического кабеля. Затекшие руки уже не двигаются, лишь иногда подрагивают от шума, доносящегося из другого зала, и то, только благодаря живучести их обладательницы. Растерзанной туше за стеной повезло куда меньше. Ввиду специфической планировки здания и особого замысла мистера маньяка девчонка не может видеть того, что происходит у нее за спиной, правда, легче от этого не становится. Звуки никуда не деваются, отдаваясь слабым эхом от развалин, еще и производят потрясающий эффект. Сгущающийся в воздухе, липкий, неизбежно нарастающий грязным снежным комом страх. Отовсюду и ниоткуда одновременно. Когнитивный диссонанс расщепляет мозг на атомы. Скопище однотипных помещений представляет собой полуразрушенный особняк почти на самой окраине, в глуши, где нет ни одного живого человека в радиусе двух километров. Каменные стены с выглядывающими ржавыми скелетами арматуры изъедены сыростью и выцветшим мхом. В окна с пыльными осколками стекла просвечивают тусклые лучи солнца, клонящегося к закату. Потолка нет совсем, благодаря чему можно вдоволь насмотреться на тошнотворно-розовое небо и облака, похожие на гигантские оранжево-персиковые сгустки непереваренной пищи, плавающие, будто бы в замедленном действии, в унитазе анорексички, изредка балующейся булимией. Пол выдают только несколько плит с отбитыми краями и порядком потрепанная мраморная винтовая лестница, сквозь которую виднеется пожухлая трава. Девчонке кажется, что ей всюду мерещится смерть. В глотке застревает запах чего-то настолько же приторно-сладкого, насколько и омерзительно-фальшивого, точно гримасы соболезнования и слова мнимого утешения, отчего на глазах предательски выступают слезы. Только не сейчас. Ложь кругом, неужели даже финал будет искусственным? Грохот за спиной упрямо твердит об обратном. Он пришел. ― Сделай лицо попроще, дорогуша. Клоун заходит сзади, с легкостью выламывает руки из плечевых суставов с противным хрустом. Мешают. Его не заботит болевой порог. Это игра. Жестокая, садистская, смертельная для одной из сторон, но все же игра, ничего личного. Людские эмоции поистине забавны во всех своих проявлениях, что является существенной причиной выжимать их все без остатка. Девчонка молчит. Слезы стекают по щекам, точно расплавленный воск, обжигают, причиняя больше боли, нежели действия Джека. Тот разводит ее руки в стороны и дергает со всей силы, вдавливая когти в обездвиженные запястья. Мелкая только округляет глаза, когда окровавленные конечности с глухим стуком падают на пол, заливая его красным. Лужица совсем рядом со стулом стекается в нечто, похожее на бабочку со сломанными крыльями, в ней Стейси краем глаза замечает часть своего нечеткого отражения, что кажется ей очень ироничным. Подавляя тихие смешки, девчонка потихоньку впадает в истерику третий раз за эту неделю. Недостаток стерильно-белых пилюль ощущается чересчур остро, и это усиливает боль, сжигает изнутри. Сейчас не больно. Тогда было хуже. Маньяк оказывается прямо перед светловолосой, слегка приподнимает ее подбородок когтистой лапой, смотрит прямо в глаза, растягивая черные губы в злобной усмешке. На идеально белых длинных зубах, точно у песчаной акулы, все еще видны алые разводы, оставшиеся явно не от гуаши, тонкие струйки того же цвета на заостренном подбородке контрастируют с неестественно бледной кожей. Омерзительный, густой, словно патока, и одурманивающе-сладковатый запах застревает в носоглотке, перекрывает дыхание. Дежавю. Склеивающиеся между собой крашеные палочки ядовитых цветов со вкусом тошноты. Мерзость — словечко из его лексикона, в который раз, всплывающее из ниоткуда. Нет. Не кажется. Правая рука черно-белого монстра тянется к девчоночьей спине, Стейси тотчас замолкает, чувствуя, как когти впиваются в кожу, распространяя боль по всему телу, отравляя смертью изнутри. Клоун слегка прищуривается, будто бы пытаясь оценить реакцию своей подопытной крысы, затем надавливает сильнее на хребет, растопыривая пальцы наподобие экспансивной пули, обхватывает позвоночник. Она действительно умирает. Этот факт вызывает у Джека искреннюю радость, несмотря на дикость происходящего. Перекошенное лицо, пена на губах вперемешку с кровью, мутные глаза, капельки холодного пота, застывшие на лбу — все выглядит слишком реалистично, из-за чего возникают смутные сомнения насчет бутафории, но в фальшивке нет того, за чем охотится клоун. В подделке недостает всего одной пресловутой детали под названием душа. Именно она приравнивает людей к людям, а его — жалкую копирку, утратившую связь с оригиналом, — ставит на ступень ниже, вызывая зависть с примесью любопытства. Как бы Джек не гнался за ней, та всегда ускользает из крючковатых лап, вечно недоступная, отчего еще более им желанная. — Вылезай из своего кокона. Стейси не может определить источник звука, в голове по-змеиному шипят отголоски белого шума, заглушающие мысли. Но уже все равно. Кокон трескается, внутри же не яркая бабочка, а мертвый ее зародыш. Некий прототип. Гусеница. Червь, не доползший до следующего этапа, не вытерпевший метаморфозы. Вновь вспоминаются его слова о естественном отборе. Он его тоже не выдержал. Джек рывком разворачивает стул вместе с привязанным к нему полутрупом, одновременно вырывая позвоночник. Ломающиеся кости впиваются в блеклые органы, легкие наполовину свешиваются из огромной дыры в сгорбленной спине. Красный цвет раздражает монохромные глаза, клоун отворачивается и, все еще крепко держа в руке свой трофей, уходит. Его шагов почти не слышно, их просто некому слушать. Так и должно быть. Таков замысел. Давящее на виски молчание нарушает лишь капающая с обломка ребра кровь, девчонка уже давно не двигается, но ее потухший взгляд по-прежнему прикован к парню по ту сторону арки, что напротив нее. Тот определенно лежит здесь не первый день, так как он уже начал разлагаться, руки и голова — чернеть, а темные мухи с зеленоватым металлическим отливом — нарезать круги вокруг легкой добычи — падали. Затылок пробит насквозь, из-за чего голова походит на раздавленную переспелую вишню, представляющую собой месиво из кусков черепа и поврежденной мякоти мозга. Лица уже не разобрать, но Стейси знала, что это он. Именно его слова намертво заседали в голове, их она заучивала чуть ли не наизусть, постоянно твердила их про себя, словно мантру, хоть в тех глазах и читалось презрение, плавно перетекающее в жгучую ненависть. В его присутствии всегда было холодно, помимо этого Стейси всегда настигало оцепенение. Леденели не только пальцы, которые девчонка обыкновенно сжимала в кулаки, больно впиваясь ногтями в ладони, просто чтобы чувствовать, казалось, даже сердце замедляло свой темп тогда, когда колюще-режущий взгляд натыкался на нее. Благодаря подобным моментам пластиковый кокон с мертвым эмбрионом внутри покрывался жидким азотом. Морозная свежесть одеколона в сочетании с вонью, поднимающейся из-под половицы. Коктейль, разъедающий глаза, словно серная кислота. Найджел… Любимый старший брат.

***

— Нельзя же быть такой необщительной! — женщина в кофейном деловом костюме вскидывает аккуратные брови, — Пора выбираться из своего кокона. Стейси выдавливает из себя кривую улыбку, мысленно прося мать заткнуться. А кто засунул ее в этот ебучий кокон? Кто своим чертовым примером подтвердил то, что доверять людям опасно, потому что они могут тебя просто вышвырнуть на улицу за ненадобностью как раз в тот момент, когда больше всего нуждаешься в их поддержке? Кто, блять, сбагрил ее этому херовому братцу-отморозку? Катилась бы она к черту со своей заботой. Давясь собственной желчью, девчонка переводит взгляд с ненавистного ей материнского профиля на ярко-красный подарочный пакет, из которого выглядывает завернутый в прозрачный пластик черно-белый леденец. Мерзкий двухцветный обрубок, напоминающий сморщенный член, раздражающе поблескивет в тусклом свете лампы. Стейси еле сдерживает рвотный позыв, вспоминая, как мама зарабатывает на эти конфетки, чувствуя практически непреодолимое желание плюнуть этой женщине в лицо. Оглушающий хлопок входной двери отвешивает девчонке незримую пощечину, выводя из ступора. Мать замолкает, но не из-за звука, беспокойный взгляд натыкается на торчащий из-под половицы кусок целлофана. Стейси с ужасом осознает, что от него начинает вонять падалью, естественные процессы никто не отменяет. — Что… — мощный удар топора раскалывает женский череп надвое, словно полено. Найджел коротко выдыхает, протягивая сестре рулон пищевой пленки. На девчоночьем лице появляется искренняя улыбка, что видна даже сквозь пластик кокона.