Totus floreo

Техас слепит глаза и скрипит на зубах. Малия прикрывает глаза ладонью, словно козырьком кепки, и расправляет прилипшую к животу майку. Кира, полулёжа на капоте, подставляет прозрачную себя под ультрафиолет и, искоса поглядывая в сторону подруги, думает о том, как та органично сюда (в пустыню) вписывается. Малия отплёвывается, ворчит под нос, всё это большая коробка из картона. — Не любишь жару? — Хочу к воде. У Малии язык к нёбу присох, завяло сердце и раскрошились кости. В ней настолько пусто, что становится страшно. Вот-вот рассыплется и превратится в песок под ботинками. Кирины губы изогнуты в лёгкой улыбке – тянет дать пощёчину. Она ведь даже не здесь. Хотя тут без разницы. Кира по определению везде и всегда такая лёгкая, перламутровая, мирная, всем довольная, ветром подбитая. Малия чувствует горечь или это просто голод. — Куда мы? — Куда угодно. Только 'куда угодно' на этом материке не получится. Всё одно и то же. Малия не хочет ни в один город в этой стране. В этой стране, любой стране. На любом материке. Даже под чёртовыми океанами и зыбучими песками. Малия хочет никуда. Кира ведёт куда-то на север, потому что 'ты ведь устала от жары? мне казалось, ты любишь солнце. и это взаимно', улыбаясь на выгоревшую макушку Малии. Она смазывает холодным кремом зацелованные Солнцем кирины щёки; они горят под кончиками пальцев. И сейчас Кира должна сказать что-то глупое про одушевлённое Солнце и свои щёки. Но она молчит, наслаждаясь накатившим облегчением под воздействием ледяных крема и пальцев. — Тебе холодно. Вопрос-ответ. Кира глупая. Голос свой ни черта не контролирует. Мне не холодно. Мне как-то больно (?) Кожа, которой она касается, горячая настолько, что трудно продохнуть. (— Дыши, мы едем к воде.) А может ей просто страшно. Если Малия за рулём, то она вдавливает газ в пол и гонит за сто пятьдесят, будто позади клацают вспененными челюстями бешеные собаки. Тише. Дыши. Дыши. Дыши. Малия кричит на ветер, смеётся на ветер и просит его не трогать Киру, чтобы она зажималась чуточку меньше. И тогда он сжимает ей горло. Кира выдавливает крем из тюбика, рисует на щеках маленькие солнышки. Малия фыркает и хочет стереть это недоразумение с улыбающегося лица, но рука не поднимается. Малия решает называть её малышкой, заранее осознавая, что Кире это не понравится. Но ведь и Кира отлично знает, что Малию раздражает ехать. Она по десять раз за каждым завтраком в очередной забегаловке в стиле 80-х спрашивает, что они ищут, и почему бы им не поваляться в постели пару дней, недель, месяцев. Только Юкимура не останавливается. И едет, и раздражает своими поисками чего-то. Малия чертовски устала. Солнце блестит на счастливом лице Киры, перламутр. — Малышка, — и почему-то улыбается до слёз. И дышит. — А вода скоро? — Она где угодно. Это какая-то сугубо японская херня, верно? Говорить абсурдно-философские вещи с загадочным лицом да ещё так, будто это именно то, что надо. Малия понимает – Кира понятия не имеет, куда едет. Малия злится и кусает её за шею, точно в синеющий засос, который сама же поставила. Кира вскрикивает и обиженно отталкивает её от себя. — Если я ещё раз услышу слово 'угодно', то кто-нибудь умрёт. Малия дремлет на кириных коленях, ей тепло. А Кира мурлычет под нос нежную мелодию. В окно робко стучатся. Капли. Вода. Начинается ливень, но только без серых туч, разлитых по небу. Луч солнца бьёт прямо в глаз. И в эту секунду Малия его, кажется, любит. Внутри плещется что-то, как океан в хрустальной вазе. Вода внутри. Вода вне. Вода везде. Сердце цветёт.