Призрак оперы

      Погода не задалась с самого утра. Новость о приближающемся шторме крутили по всем теле- и радиоканалам. Дикторы настойчиво просили воздержаться от поездок, прогулок и любых дел, по возможности исключив возможность выхода из дома в ближайшие сутки. Но наших людей так просто не спугнуть. Лишь когда небо окончательно затянуло грозными сизыми тучами, меж которых предостерегающе поблескивали первые вспышки молний, вездесущие туристы, зеваки и офисные клерки соизволили очистить центральные улицы культурной столицы. Вечерняя духота неожиданно быстро сменилась ураганными порывами ветра. Он усиливался с каждой минутой, упрямо гнул к земле кипарисы в саду у Казанского собора; истерично взвизгивал, ударяясь в рекламные щиты вдоль Невского проспекта; закручивал в воздушном водовороте мятые газеты, цветные фантики и пустые алюминиевые банки, подгоняя их к непривычно безлюдной Дворцовой площади. В воздухе сладко запахло дождём. Ветер игриво задувал под подол лёгкого летнего сарафана, и, как только девушка стыдливо тянулась прикрыть ноги — издевательски раздувал в разные стороны распущенные по плечам кудри, радостно залепляя рот и глаза взъерошенными волосами. Бумажный пакет приятно гремел стеклянной трелью бутылок с вином, но больно бил по обнаженной коленке и она неприятно ныла назревающим синяком. Минут пять честно повоевав со стихией и бросив играть в Мерилин Монро, юная леди плюнула на всё, позволив тугим толчкам воздуха нагло задирать платье, сверкая кружевным бельём. За спиной раскатисто полыхнула молния, заставив ускорить шаг в направлении здания театра оперы и балета. Быстро шагая по пустынному проспекту, она сама походила на большую, надутую тучу. Хуже дня рождения нельзя было и придумать. Дражайшие маменька и папенька, на старости лет внезапно проникшиеся друг к другу новым витком страсти, изволили укатить на моря, оставив единственного отпрыска жариться в питерском пекле. Лучшая подруга, отчаянно желающая выйти замуж, засела дома, варя борщи будущему мужу, наотрез отказываясь проводить с подругой время и мотивируя это тем, что попойки с ней добром не заканчиваются. Девушка пыталась возразить, но пример о том, как они вышли вечером пропустить по стаканчику, а утром очнулись в Москве, ясно дал понять, кто из них прав. Но не это худшее. Интрижка с женатым мужчиной — нехорошо. Интрижка с женатым мужчиной, который является твоим преподавателем — плохо. Интрижка с женатым мужчиной, который является твоим преподавателем, а его жена ректор университета, в котором ты учишься — полный провал. Итоги двадцать первого дня рождения неутешительны: позорное отчисление с пятого курса за «аморальное поведение, противоречащее правилам учебного заведения», тотальное одиночество и разбитая вдребезги мечта стать когда-то великой камерно-оперной певицей. Тоскливо вздохнув, дернула на себя огромную резную дверь театра. Та не стала кочевряжиться и поддалась практически сразу, приветливо скрипнув гостье. Не замедляя шага, поспешила вглубь, прямиком за сцену, к гримеркам и крохотной каморке ночного сторожа. — Я пришла! — маленькая, полутемная комнатушка встретила застоялым запахом штукатурки. Сухонькая, невысокого роста старушка, из-под цветастого платка которой выглядывали кокетливые седые завитушки, радостно улыбнулась и тотчас морщинистое её лицо и вовсе превратилось в одну сплошную морщину, прихотливо исчертившую каждый уголок. Закончив отхлебывать ароматный чай, суетливо захлопотала вокруг девушки, ласково касаясь её локтя и поясницы. — Симушка, моя хорошая! Ты не передумала? Мне так неловко, так неловко, ей-Богу… — Баб Шур, ну зачем вы так? Сколько раз выручали предков? Ступайте скорее, пока еще автобусы ходят! И плащ наденьте, а то опять спину простудите — кто лечить будет? — ворчливо, но тепло отмахнулась, мягко подталкивая пенсионерку в выходу. — А как же день рождения? Ты, наверное, хотела его с подружками провести, а я, старая, все планы тебе испортила… — Баба Шура искренне пригорюнилась, нервно теребя край затертого старого плаща, помнящего еще времена Брежнева. — Нет у меня подружек больше. Ступайте, кому говорю, вашего Славку с минуты на минуту привезут! — только упоминание о внуке заставило пенсионерку поторопиться и, насколько позволяет возраст, быстро засеменить к выходу, виновато оглядываясь на девушку, предусмотрительно спрятавшую за спину бумажный пакет с алкогольной провизией. Эта старушка заменила мне в детстве и отца и мать. Родители — чета Русецких-Обнинских, известные в культурном мире оперные певцы. Неудивительно, что всё отрочество я провела на попечении у старой соседки по лестничной площадке, а родители — в заграничных гастролях и турне. При Александре Ивановне — в простонародье Баб Шуре, я всегда была накормлена, досмотрена и обласкана. Стараясь заменить свое отсутствие заграничными подарками для чада и немалым жалование для соседки, маменька и папенька не понимали, что ребенку важнее всех презентов — сказка на ночь и поцелуй. Да и не созданы были эти люди для детей. Тут уж либо певец, либо — родитель. Я выросла, присматривать за мной не нужно было и нянюшке, как я ласково её называла, пришлось устроиться на работу ночным сторожем в театр, куда её пристроили предки. На пенсию в десять тысяч особо не проживешь. Работа не пыльная, в летние месяцы, гастрольное межсезонье, сцена вообще закрыта для зрителей, а зарплата позволяла старушке покупать внуку все, что он пожелает. Единственный сын Александры Ивановны, получивший ребенком слишком много материнской любви, и потому выросший редкостным скотом, мать абсолютно не ценил, видеться с маленьким Славой не давал и считал, что просторная и светлая четырехкомнатная «сталинка» в центре города — непозволительная роскошь для одинокой старухи. Ей, мол, лучше было бы в доме престарелых, а уж квадратным метрам он применение нашёл бы. Но добрая в обычное время и мягкая баба Шура, в этом вопросе проявляла необычайную живость духа и стойкость, не без моей, признаюсь, помощи. Редкие визиты сына и внука были для нее праздником и как раз сегодня выпала возможность понянчиться с «кровинушкой». Я же с удовольствием согласилась стать заменой на работе, тем более надираться с оперном театре гораздо приятнее, чем дома. Эстетическое удовольствие, знаете ли. Честно выслушав все указания и проводив собеседницу, я заперла дверь изнутри на стальной засов и с чистой совестью вернулась в каморку к ждущим уже бутылкам вина и джина. Порыв ветра швырнул в отместку на порог уличную рекламу, желая тоже попасть внутрь, но мы с театром решили его не пускать. Помпезное убранство комнат само собой отогнало грустные мысли и, мысленно пообещав себе не думать сегодня о дурном, я закружила по просторному холлу, безошибочно определив где находится щиток. С треском заскрежетал рубильник. Дребезжа затеплились светом сотни лампочек, замаскированных в хрустальном чреве громадных люстр, которые одним лишь свои видом повергали в ужас. Приятно приглушенный свет затрепетал, рванулся тусклыми лучами в каждый угол и зал, по-хозяйки основался под каждым занавесом, бросая зловещие тени на устланные красными коврами полы. «У-у-у-у-у» — жаловался за стеной назревающий ураган. «Кхр-кхр-кхр» — вторили ему качающиеся на ржавых цепях люстры. В крошечное окошко зала было видно, как седые тучи оккупировали последние голубые куски неба и в городе в тот же миг стало темно и холодно, как в Готэме. Оторвался где-то на Театральной площади пятиметровый рекламный щит, со вкусным звуком брошенный порывом прямо на проезжую часть. Оглушительно лязгнув, жалобно заныло искореженное железо. Шарахнувшая следом молния дополнила какофонию звуков. Кто-то невидимый на небе явно развлекался, посмеиваясь свысока над пустынным городом, испуганно замершим перед могучей стихией. Прихватив под мышку шуршащий пакет, я переместилась из каморки в театральную гримерку. Тут и там на напольных вешалках болтались костюмы певцов и певиц. Цветастые камзолы, пышные подъюбники, кожаные плащи и королевские платья. Спертый воздух пах крахмальной пылью, старостью и почему-то отравой для крыс. Включила древний, на две ладони по диагонали, черно-белый телевизор, недолго провозившись в антенной, в попытке словить хоть какой-нибудь канал. Немного повредничав, зомбо-ящик сдался и нехотя настроился на центральный канал, где бодрая и прилизанная телеведущая, чередуясь с шипевшими помехами, безэмоциональным голосом вещала об урагане, которой обещал быть самым сильным за последние полвека. Откупорив первую бутылку и чокнувшись с веснушчатым отражением в зеркале, я, подмигнув ему, присосалась к горлышку: — Ну, с днем рождения, Серафима! Первый глоток обжёг гортань скорее предвкушением, чем реальным вкусом ирландского джина. Отражение поморщилось, но быстро собралось и снова приложилось к бутылке. Плохое настроение испарялось из организма вместе с трезвостью. Беспокойные ручки забегали по столу, ища себе занятие. Дернули висевшую на краю зеркала нитку искусственного жемчуга, написали нехорошее слово на слое пыли, покрывавшей стол. Добрались до ящиков и, обнаружив там целую сокровищницу, быстро вывалили на стол всю имевшуюся в закромах косметику. — Циклон... бла-бла-бла... шторм и ливневые осадки... бла-бла-бла... возможно обрушение телевышек и временная потеря связи... бла-бла-бла, — заунывно бормотал напротив телевизор. Молекулы алкоголя бурлили в крови, лопались пузырьками в голове, согревали нутро. Высосав полбутылки, я икнула и тут же глупо хихикнула, припечатав полысевшим от частого использования спонжем прямо в лоб белой театральной пудрой. Прошлась им по лицу, как точку поставив финальный взмах на кончике носа. Гранатово-красным обвела контур губ, вытянув их от усердия уточкой. Куцый, больше похожий на потрепанную жизнью болонку, парик нашёлся неподалеку и незамедлительно был водружен на макушку. Креп-сатиновое платье вдовствующей баронессы, отороченное мехом умершей своей смертью белки, было жутко тяжелым. А ещё немного жало в груди, отчего та неприлично подпрыгивала при каждом шаге, грозясь избавиться от тесноты неудобной одежды. Дурацкий парик от малейшего шороха съезжал на лицо, но я была неумолима. Крахмальная пыльца щекотала ноздри и громогласный чих, уверена, распугал всех тех, кто не успел ещё спрятаться от непогоды. — Ой, пардоньте, — жеманно прикрыв рот рукой я строила глазки глядящей из глубин зеркала незнакомой шатенке с окосевшими глазками, которые пьяно блестели в свете настольных ламп. — Батюшки! Да я же вылитая Кристина Дааэ!* Это открытие развеселило пуще прежнего и я потянулась за телефоном, намереваясь подарить миру очередное drunk-selfie. Смартфон исправно щёлкнул пару кадров, но над значком сигнала связи алел жирный крест. В мутном сознании всплыла запомнившаяся новость про возможную потерю связи. Едва переварив эту новость, пришлось волей судьбы столкнуться со следующей. Гул обрываемых и искрящих проводов просвистел где-то на улице. Электрический свет помещения предупредительно моргнул пару раз, будто просигналив азбукой Морзе "SOS" и погас. Прелестно. Я одна в огромном театре, в моём распоряжении батальон спиртного, а дозвониться до меня в ближайшие часов двенадцать нет никакой возможности. Время ужраться в стельку! Чертыхаясь и на ощупь пробираясь к столу, новоявленная госпожа Дааэ смогла найти витой свинцовый канделябр лишь когда тот с грохотом и отборным матом обрушился ей на ногу. После недолгих поисков нашлась и зажигалка. Спасительными огоньками засверкали в темноте свечи. Хоть какой-то свет внушал немного успокоения. Всплывшее в зеркале мертвецки-бледное отражение нервно облизало губы и, казалось, что Призрак Оперы вот-вот вынырнет из-за спины и утащит девушку в своё мрачное зазеркалье. Завывания ветра за стеной претендовали на главную мужскую роль этой ночи. По спине пробежал табун мурашек, тараканов и прочей живности, променявшей голову на более безопасное убежище. От напряженного вздоха огонь свечи предостерегающе дрогнул, а по ногам потянуло сырой прохладой сквозняка. — Да ну, бред! Нет здесь никого! — громко сама себе, расхрабрившись. — Эй, Оперный Фантом! Выходи, выпьем вместе! Гримерка ответила тишиной.

***

      Разочаровавшись в струсившем призраке и согревшись французским слабоалкогольным другом Жан Полем Шене, мне спустя какое-то время надоело куковать в одинокой тесноте, а градус в крови требовал приключений. Прихватив одной рукой подсвечник, а второй - подол шуршащего платья, я, как полагает благородной девице, преисполненная чувством гордости проследовала в большой концертный зал оперетты, высоко задрав подбородок, окончательно вживаясь в роль юной старлетки, влюбившей в себя призрак. Огромный зал манил пустотой и мраком. Багряная атлас кресел даже в темноте отсвечивал алым, под стать тяжелым и роскошным занавесам. Много позолоты, хрусталя и цельного дерева. Расписные фрески на потолке и богатые цвета внутреннего убранства. Уютные балкончики партера и неописуемой красоты ложи для особых гостей. Вековые традиции одного из лучших театров Европы. Вот она — несбыточная мечта! Сцена, на которой мне никогда не доведется петь! А всё из-за мудака-подкаблучника и собственной вагины, не желающей повиноваться далеко не глупой голове. От осознания фиаско на мгновенье взгрустнулось. А ведь у меня были все шансы! Я брала самые высокие ноты головного и грудного реестра, с легкостью воспроизводила верхнюю ми-бемоль и имела чистейшее сопрано, вызывавшее зависть у многих однокурсниц и даже преподавателей. — Дура ты, Серафимка. Д-у-у-у-р-а. Перед уроком вокала принято пить много воды. Это увлажняет горло: петь легче и голос звучит лучше. Моё горло же было уже давно изрядно залито. Поэтому, неуклюже спотыкаясь о платье, я, не долго думая, вскарабкалась на сцену, намереваясь исполнить мечту прямо здесь и сейчас. Стать примой Михайловского? Да не вопрос! Всего-то и нужно — знакомая бабуля-смотритель и удачное стечение обстоятельств. Волнительно осмотрелась. Толку-то, всё равно кругом серо-чёрная темень. Закрыв глаза, девушка живо представила себе переполненный зал, ждущий первого акта. Наряженные дамы в вечерних платьях и сверкающих колье, выбритые мужчины с моноклями. Тихий гомон предвкушения. На секунду даже хмель отошел на второй план. Распрямила плечи. Разгладила складки платья. И, жадно втянув носом воздух, трепетно затянула партию Кристины «Think of Me». Голос могучей рекой разлился в темноте, усиливаемый акустикой здания. Хотелось услышать овации, рукоплескания и крики "Браво!", но всё та же тишина осталась единственным слушателем ночной арии. От обиды и разочарования всё стало безразлично. Поджав под себя ноги, я грузно осела на дощатый пол, разрываясь между желаниями разрыдаться и заснуть. Джин с вином в желудке не поладили и то и дело норовили выйти поговорить на свежем воздухе. Первые вертолеты уже шумели лопастями где-то поблизости. Подперев подбородок ладонями, я наблюдала расфокусированным взглядом за тем, как плачущие воском свечи отбрасывают на занавес загадочные тени. Флуоресцентная стрелка наручных часов показывала без десяти полночь. Итак, что мы имеем? Впустую потраченные пять лет, запятнанную репутацию и совсем не радужное будущее, повернувшееся ко мне не самой свой лицеприятной частью. Это только в диснеевских мультфильмах все проблемы можно решить просто упав на ближайший камень и зарыдав. Настоящая же жизнь гаденько так улыбалась мелкими зубами и довольно жмурилась, спустив очередного мечтателя с небес на землю. Да пошло оно всё! У меня вот до конца именин десять минут — а желание до сих пор не загадано! — Хочу... м-м-м... хочу вернуть всё как было! Нет, не хочу. О! Хочу пить и не пьянеть! Не, нафиг, какой тогда кайф вообще пить? Хочу... хочу стать великой певицей, личный гарем из сотни чернокожих баскетболистов и винный фонтан! — свет свечей насмешливо изогнул тень вопросительным знаком. Распластавшись на полу, удобно подложив под подбородок парик, а следом и руки, я с тяжелым вздохом покачала головой. Все мало-мальски умные мысли улетучились, оставив в черепной коробке перекати-поле. Тяжелые веки медленно наливались свинцом. — Да кого я обманываю? Жуть как хочется секса... — закрыв глаза, проваливаясь в сон, я и не заметила, как пламя свечи, поколебавшись в раздумьях секунду, вдруг погасло само собой. Башенные часы на площади Гостиного Двора пробили последний, двенадцатый раз.