Сумасшедший воспитатель Ким Чондэ

Парень распахнул глаза, задушено пытаясь сделать хоть один глоток воздуха. Грудь будто сдавило крепкой рукой, и он стиснул правой рукой ворот футболки, оттягивая его, а второй рыскал по тумбе рядом — с трудом схватил стакан с водой, и, приподнимаясь, жадно глотал. Глотал, глотал, глотал, не чувствуя облегчения. Кашель рвал глотку. Напоминая о том, что он ещё живой и способен прийти в себя. Наверное. Когда-нибудь. Минсок пытался верить в это даже сейчас. Но пока перед глазами мелькали кадры сна, это было бесполезно.       «Ты не заболел, Минни?». Обхватив себя обеими руками, он резко провёл ладонями вниз, пытаясь стереть эти слова из памяти, но не выходило. Не получалось. Опять. Он пытался перешагнуть через эту память и идти дальше. Но временами, даже без какого-либо триггера, память возвращалась. Он помнил тот разговор. Помнил нездоровый интерес мужчины к себе. Помнил, что не воспринял это как угрозу тогда, будучи ребёнком, но теперь всё это выглядело в его глазах дикостью. Подумать только… мужчина повёл его чёрт знает куда. Перекусить. Всего-то. Да, может, из «добрых побуждений». Но он не должен был этого делать. Вообще. Не должен был проявлять к нему внимание. И почему никто не заметил на его поведение? Этот… Чунмён, тоже знал обо всём? Парень стиснул зубы. Неудивительно, если всё было так. Больные ублюдки. Болен и он. Теперь. Мин не рассказывал никому. Родителям — нет. Даже тогда. Те прикосновения… с вопросом, не заболел ли он. Это было недопустимо. Но тот, кому он должен был доверять, потому что он — воспитатель, он — добрый взрослый, сделал это. Без какого-либо зазрения совести. И без объяснений. Свой ответ Минсок прекрасно помнил. Как и то, что сказал это, просто потому что растерялся и не хотел ставить воспитателя… в неудобное положение. Подумать только… неудобное положение! Да этот мужик попросту выкрал его из сада ради как будто бы безобидной прогулки. Осознание кошмара этой ситуации и возможных последствий пришло к парню далеко не сразу. Чувство, что что-то не так — было. Но выявить причину его детское сознание не могло. Взрослое — вполне справилось с этой задачей. Дрожащими руками снова к воде. А толку не было — хотелось пить, и воздуха будто бы не было. Всё ещё. «На балкон», — верная мысль. Укутавшись в тёплый плед, стопы — в тапки. И холодный ветер апреля обдул его целиком. Щёлкнула зажигалка. Raison black начала гореть. А с ней — надежды на избавление от этого кошмара, который преследует его всю жизнь.       — Ему уже за сорок… Как этот ублюдок мог позволить себе окликнуть меня? Как у него хватило смелости? Ответа не было. Как и понимания, зачем Минсок дал ему ответ, а значит и зелёный свет для продолжения разговора. Он не был рад. Что этот человек хотел от него? Того, что Мин расскажет о своей жизни? Встретит как старого-доброго воспитателя? И что этот человек собирался для него «сделать»? Он и так сделал всё — запустил механизм слома восприятия людей вокруг. Вместо того, чтобы вправить мозги, он подтвердил, что Минсок — не нормальный, что его чувства тех лет имели право быть. Чондэ должен был поступить правильно, объяснить основы, раз родители не справились. Эти тоже «постарались» — подтвердили «ненормальность» сына через насилие и упрёки. Диссонанс в голове был с ранних лет. И это крошило его на части. Это неправильно. Абсолютно. И понимание этого — убивало. Особенно на контрасте с тем, что сердце желало абсолютно другого. Того. Больного влечения. Которое он не мог задушить в себе. Он замечал только мужчин. Старше себя. Причём похожих на… него. Травматическая привязка? Стокгольмский синдром?.. Нет, это уже слишком серьёзно. Ким Чондэ не перешёл черту. Вроде бы. Но если бы не тот день, возможно, жизнь Минсока сложилась бы иначе. И сейчас он не был бы так одинок, если бы не тот день. Он уверен в этом. Абсолютно. Кашель. Резкий. Когда отдышаться — невозможно. До слёз. Которые не были выплаканы ещё тогда. Правильно ли обвинять другого человека в том, что не сложилась твоя жизнь? Наверное, нет. Но парень по-другому не мог. Иначе — сошёл бы с ума, самого себя сжирая ненавистью. Потому что то чувство, которое он испытывал к Лухану, могло умереть уже тогда. И не возрождаться вновь. Если бы не было подтверждения нормальности такой любви. Словами взрослого. А Чунмён, этот второй… туда же. Он поддакивал. Полностью поддерживал решения Чондэ. Может, Мин не был единственным, кто интересовал Чондэ? А этот напарник… может, он такой же? Плечо всё ещё чувствовало чужую ладонь. Её тепло ощущалось физически. Хотелось смыть с себя всё это кипятком. А ведь он всё такой же обаятельный. И наверное, живёт свою лучшую жизнь, не беспокоясь о том, что сделал тогда. Сколько ещё жизней он мог сломать? Одними только словами. А что, если он приставал к кому-то на самом деле… только никто не признался. И ему, Минсоку, просто повезло. Что его не принудил к близости мужик на десятки лет старше. Что, если… Когда он оказался в душе, понимания не было. В себя начал приходить только когда перед глазами начало плыть, а пар от кипятка совсем сжёг глаза. Отшатнулся, ухватился за сколькую плитку стены, сполз вниз. Кипяток так и шёл. Боли не было, хотя ожог уже был. Стук в дверь ванной комнаты. Слишком настоящий. Он перестал дышать, ошарашенно переведя взгляд на ручку, не имея сил задать вопрос: «Кто?».       — Минни? Его голос. И тогда померкло всё. То, что произошло в тот день в детском саду — не «круто», как говорил больной Чондэ. Потому что некоторые слова ломают жизни. Спустя много лет.