Судьба

Кушина вынула шпильки из волос и встряхнула ими. Помассировала кожу и блаженно застонала. — Какие же у тебя волосы, — с лёгкой завистью выдохнула Микото и отпила из чашки. В реплике слышалось что-то иное, тоскливое, не про Кушину, что-то новое и неизвестное. Это ей очень не понравилось, но, может, просто показалось? — Да, с такими только в разведку, — буркнула Кушина. С хенге у неё были некоторые проблемы: не могла долго его удержать, хотя чакры хватало и на техники посложнее. Но вот что-то не ладилось. Приходилось осваивать маскировку, и не сказать, чтобы тут ей очень везло. Кушина и не любила отсиживаться в кустах. Лучшая защита — нападение, считала она. Микото смущённо рассмеялась и неосознанным движением заправила прядь за ухо. Отвела почему-то глаза. Кушина нахмурилась, но отвлеклась на солнечный зайчик, вспыхнувший в волосах, и залюбовалась. Каре очень шло Микото. Чудесные, иссиня-чёрные волосы, густые и тяжёлые, казалось, источали прохладу и спокойствие. Для Кушины подобрать в причёску свои волосы было сущим адом — они жили своей жизнью. Именно из-за них с детства её звали то Помидором, то Кровавой Хабанеро. А вот в волосы Микото так и хотелось запустить пальцы, такими мягкими и послушными они выглядели. Микото недавно получила звание джонина и постриглась как раз в честь этого. Война только-только закончилась, и джонинов остро не хватало. Кушина пока ходила в чунинах, хотя и ей обещали повышение, но волосы ей не позволил бы отрезать Минато, да и Микото была против. Кажется, они так оберегали её, а может, наоборот, себя и свой мир. Думать о войне в тёплой компании Микото не хотелось. Хотелось смотреть на пальцы, обнимающие тонкостенную чашку с ветками сливы, пить освежающий чай, уютно молчать и ловить тёмный взгляд, от которого внутри тлел огонь, беспокойный, предвкушающий. Маленький Итачи спал в соседней комнате, Фугаку тренировался с бокеном во внутреннем дворе — через раскрытое окно до них доносились его резкие выкрики, и это выдёргивало из ленивой неги, медленно, но неотвратимо заводило Кушину. Пока Минато пропадал на фронте, ей очень не хватало живого тепла, ласки, нежных губ и рук на своём теле. Фугаку был хорошим шиноби, главой клана и мужем, но не понимал всех желаний Микото. Кушина поняла это, когда они первый раз переспали. Такая была та жадная, изголодавшаяся, отзывчивая. Расплакалась под конец, напугав. Сказала — от счастья. Микото бросила быстрый взгляд на окно, отставила чашку и медленно провела по губам кончиками пальцев, задумчиво и нежно глядя на неё — незримая, но ощутимая ласка заскользила по коже. Кушина едва удержалась от того, чтобы хлопнуть себя по горящим щекам, как часто делала, чтобы успокоиться. От физически ощутимого чужого желания соски закололо мелкими иголочками, по спине колючими струйками скатилось возбуждение, растеклось вязкой жаркой волной в ягодицах. — Иди сюда, — попросила Микото, ласково улыбаясь и протягивая ей руку. Кушина покосилась на распахнутое окно — ветер всколыхнул занавеску, выглянуло солнце из-за облаков, выхватывая пылинки в воздухе, трещинки на деревянном полу, ярким бликом всплыло на поверхности чая и горячо вспыхнуло в волосах. Как желание Кушины. Она глубоко вздохнула, перебралась к Микото поближе, положила голову ей на колени и ещё раз вздохнула. Потёрлась щекой о бедро. Микото была старше, разумнее и уравновешенней, Кушина ей доверяла: та не сделает ничего предосудительного, не опозорит её прилюдно, не поддастся своим желаниям невовремя. Хотя и подозревала, что Микото иногда не хватает остроты ощущений, встряски. Не таких, как на войне или миссиях, после них больше ценишь спокойные дни. Но будни пресны, и так и тянет добавить ярких специй. Микото с нежностью говорила, что нашла свой жгучий красный перец. Кушина погладила щиколотку Микото, обвела пальцем прохладную, немного загрубевшую пятку, линию стопы. Задрала юбку повыше и горячо выдохнула на внутреннюю сторону бедра. Поймала губами конвульсию косой мышцы, целуя чуть выше колена Микото, провела по коже языком снизу вверх, к подолу юбки. Рядом с Микото Кушина ощущала себя пацанкой. Плоской, неженственной и неуклюжей. Микото называла её глупенькой, необидно посмеивалась и говорила, что у неё всё ещё впереди. Что впереди, расцвет или пресные тёплые, как паровые булочки, дни семейного счастья? Кушина любила Минато. И любила Микото. Так по-разному и сильно. Она бы не смогла выбрать. Хорошо, что и не приходилось: у Микото были муж и сын, у неё — восторженный, улыбчивый, но надёжный Минато. С ним было иначе, чем с Микото, не хуже, не лучше, но тоже хорошо. С ней всё начиналось лёгким увлечение, не было соперничества и азарта, но незаметно, как прилив, захватило и сильно. Жаль, Микото никогда не говорила о своих чувствах. Кушина по-детски боялась ей надоесть. Понимала, как это глупо, кусала себя за пальцы и шла метать кунаи. Итачи даже как-то увязался за ней, пришлось его учить. Он оказался способным учеником, и это в три года… Она подняла взгляд и медленно облизнулась. Юбка Микото сбилась складками вокруг талии, и картина, как Кушина заваливает её на пол, устраивается между ног и трахает, как мужчина, а та мечется под ней и стонет, бесстыдно и сладко, обожгла сознание. От этих фантазий как кипятком ошпарило, и Кушина остро пожалела, что у неё нет члена. Может, стоило купить игрушку? Или освоить дзюцу смены пола? И как к этому отнесётся Микото, позволит ублажить себя так? А Минато? Он бы позволил Кушине поиграть с собой? Ух, сколько вариантов! — Э-эй, — нежно позвала Микото, — ты где-то не здесь. Кушина залилась удушающим жаром стыда. Подтянулась на руках, обхватила Микото за шею ладонью, прижав прядь волос, и жадно поцеловала. Легонько прикусила верхнюю губу, лизнула сомкнутые зубы и бесцеремонно залезла языком внутрь, когда Микото застонала ей в рот, сжимая грудь Кушины руками и мягко поглаживая соски сквозь сарафан подушечками больших пальцев. — Встань, — прошептала Микото, очерчивая кромку трусов сквозь ткань. Кушина поднялась, счастливо улыбнулась и, смутившись, отвернулась. Сжала ткань на бёдрах, медленно потянула подол вверх. — У тебя очень красивые ноги, — руки Микото заскользили по голеням, икрам, всё выше и выше, под подол, будоража до электрического покалывания этой почти воздушной лаской, — и попа. Такая круглая, как орешек, и аккуратная. Я говорила? Кушина счастливо улыбнулась. Так приятно было слышать это после многих лет сплошных насмешек и оскорблений. Минато смотрел на неё влюблённым взглядом, иногда прятал руки за спину и отводил глаза, но не решался озвучивать вслух свои желания и мысли, дурачок. Распущенные волосы щекотали ягодицы, пальцы Микото блуждали под кружевом её трусиков — их Кушина надела специально для Микото, знала, что та оценит. Солнце било в окно и приходилось щуриться, голос Фугаку заставлял сжиматься, его звучание сворачивалось холодком в животе, и Кушина поёжилась, передёрнула лопатками. Через минуту она уже извивалась, желая сорвать с себя всё и насадиться на пальцы Микото, настойчиво, дразняще потирающие её меж ягодиц. Микото подтолкнула её к подоконнику, развернула лицом к себе, сдёрнула трусики к щиколотках. Смотрела при этом так, что горели уже шея и грудь, а живот подводило щекотным, тревожным предвкушением. Кушина вдохнула глубоко, выровнять дыхание, но запнулась и нервно облизала губы. — Разденешься для меня? Согласно прикрыв глаза и тонко улыбнувшись, Микото расстегнула блузку и лифчик, покатала свои соски между пальцев. Кушина обожала их вылизывать, обожала мять чуть отяжелевшие, белоснежные груди. У Микото она была такая чувствительная, что однажды от ласк та кончила. Растрепанная, с блестящими глазами, раскрасневшаяся, она была дивно хороша. Кажется, тогда Кушина окончательно влюбилась. Микото надавила на плечи, усаживая её на подоконник. Быстро поцеловала, но от этого горько-страстного поцелуя, полного неясного отчаяния, бросило в озноб. Кушина задохнулась, поймала Микото за талию и поцеловала жадно и вдумчиво, лаская горячий отзывчивый рот языком, улавливая в слюне Микото вкус чая, в её запахе — жасмин и бамбук. Отстранившись, опустила глаза, не в силах смотреть Микото в лицо. Эти игры и недосказанность мелко кололи иголками страха и возбуждения. Она забралась на подоконник с ногами, упираясь в край пятками, и, притеревшись ладонью к чуть влажной от жара промежности, раздвинула пальцами щель — воздух лизнул прохладой, такой контраст был у тёплого дня и внутреннего жара. Безумство, на которое её вдруг подталкивала Микото, обычно к этому не склонная, захватило и Кушину. — А если твой муж увидит? Удары бамбукового меча, выкрики стоек, звук шагов по плитами, который то был слышен, то исчезал —теневая поступь, понимала Кушина, маленькой частичкой себя желая тоже быть на тех выметенных до соринки старых плитах, где тренировались десятилетиями одни из лучших шиноби Конохи. — Он не имеет привычки отвлекаться от своей тренировки, чтобы поглазеть по сторонам. В отличие от некоторых, — с лукавством добавила Микото. Кушина возмутилась и едва не навернулась вниз. Микото прижала её к себе, погладила меж лопаток, стиснула коленку и неторопливо облизав свои пальцы, скользнула ими внутрь Кушины, глубоко, с нажимом. Подвигала ими короткими сильными толчками, когда она одобрительно поджалась, целуя Кушину в ухо, шею, щеку, губы, надавила, потёрла изнутри и снаружи, и Кушину тряхнуло и подбросило. Она зажала рот ладонью, чтобы не вскрикивать, не стонать в голос. Елозила, напрягала бёдра, сжималась и тяжело дышала, с трудом цепляясь за подоконник, другой рукой хватаясь за Микото. Пальцы двигались в ней с хлюпаньем — звук казался оглушающим, непристойным, возбуждающим даже сильнее ласки, приятного, волнующего давления изнутри; перед глазами мутнело, ресницы слиплись от пота, и она зажмурилась, вцепившись зубами в ткань блузки. — Вот так, моя хорошая, — шептала Микото, большим пальцем кругами сладко поглаживая её клитор. Между ног пульсировало и ныло от её слов только острее и слаще; во рту пересохло, а грудь казалось тяжёлой и чувствительной. — Не стоит сдерживаться. Твои эмоции и чувства — сокровища, не стесняйся их. Ты такая хорошенькая. Не спорь! — оборвала Кушину, когда она протестующе вскинулась. — Даже немного неуклюжей. Даже с демоном внутри. И даже с дичайшего цвета волосами — я люблю тебя. Такой, какая ты есть, с макушечки до пяток. И не я одна… Оргазм подступил внезапно, приглушил весь мир, как свето-звуковая граната. Первым вернулся звук собственного дыхания. Потом ощущение затёкших ног и шеи, а потом лёгкая саднящая пульсация в промежности. Микото что-то шептала на ухо, гладила по голове, а Кушине хотелось растянуться на полу и заснуть. Микото натянула на неё трусики, оправила сарафан и вновь уложила к себе на колени. — А ты? — вяло воспротивилась Кушина. — Если действительно хочешь, оставайся на ночь. Точно, Фугаку сегодня дежурит. Лёгкий укол вины испортил ощущение неги, текущей по телу. Микото вновь выглядела задумчивой, за непроницаемым взглядом что-то таилось, тёмное, беспокойное, но по лицу Учих редко что можно было прочитать, и Микото не была исключением. Кушина чувствовала — даже спроси она напрямую, не получит ответа, Микото улыбнётся и уйдёт от разговора. Но, был шанс, признается, что её терзает, после хорошего секса. — Я останусь, — решительно согласилась Кушина. Вечер настал незаметно. Итачи они уложили спать, а сами немного выпили и поели сладостей, купленных им Фугаку перед уходом на дежурство. Кормили друг друга с рук, смеялись, измазываясь в ореховой присыпке, в креме адзу, в шоколадном соусе для данго. Потом совместно мыли посуду, оставшуюся после ужина. Микото пела, а Кушина кружилась по кухне с тарелкой и полотенцем, которым ту вытирала, и всё казалось простым и понятным. Поднимались по ступенькам, хохоча над анекдотом, пытаясь друг друга защекотать. Кушина упиралась ладонями в спину Микото, та наваливалась на руки всем весом и сопротивлялась. — А ну-ка, донеси меня до спальни, будущий хокаге! Кушина фыркала — вот же вспомнила это её дурацкое заявление! Наверное, Минато проговорился, когда они вдвоём были у Учиха в гостях. И толкала Микото дальше, к спальне. Как только они в неё вошли, веселье оборвалось, будто отрезало. Кушина потянула к себе Микото, приспустила блузку с плеч и облизала сквозь кружевную ткань лифчика сосок, нежный, твердеющий под губами, манящего вишнёвого цвета — глаз не оторвать. Ответом ей был сладкий выдох над головой. Он отозвался в теле томлением, горячей золой осыпающимся в низ живота. Микото под руками была прохладная, обманчиво мягкая, но под бархатный кожей чувствовались жёсткие мышцы. Кушина мечтала быть такой же. Она испятеала спину Микото кончиками пальцев, находя по памяти родинки: одну на лопатке, две на рёбрах, крошечную, едва ощутимую, на позвоночной линии. Микото прикусывала губу, улыбалась или вдруг вздрагнула и распахнула глаза. Кушина прикрыла их ладонью, исцеловала Микото скулы, подбородок, изгиб плеча — прядь волос защекотала нос, и она едва не чихнула. Сползла к коленям, ощущая вес руки Микото на макушке, провела языком от пупка к грудине, оставляя влажный след — Микото дышала неровно и глубоко, — и прижалась губами к ямочке между ключицами. Весело и сладко охнув, Микото встряхнула волосами, они тушью расчертили её плечи, и поцеловала ладонь Кушины. Микото что-то беспокоило, это считывалось в чуть зажатой позе, во взгляде, в морщинке, залёгшей в уголке рта. Она и днём была молчаливая и тихая даже по своим меркам, но эта сцена на подоконнике? Микото никогда не была столь безрассудна. Кушина раздражённо фыркнула, отмахиваясь от навязчивых мыслей. Вот квакуньи, замолкните! Она крепче прижала Микото к футону, раздвинула её колени и потеребила языком набухший клитор. Микото казалась терпкой, как гранат, как хорошее вино, которым однажды её угостил Джирайя... Кушина сжала щиколотки Микото, мечущейся под ней, уже в голос охающей. Нежные лепестки складок наливались кровью и стали почти малиновыми, блестели от слюны. Кушина вдыхала теплый запах и проталкивала язык в розовую горячую щель, двигала им и толкалась, пропуская чуть-чуть чакры через свой рот, чтобы ласка ощущалась глубже, ярче — ответом ей были трясущиеся от удовольствия бёдра Микото и выгнутая спина. Она открывалась от своей сладкой женщины, гладила изнанку бедра у самой паховой складки, у Кушины не сходили с ног синяки от тренировок, у Микото мерцали голубоватые вены под светлой порозовевшей кожей, которые она влажно исцеловывала. Посасывала набухший клитор, катающийся под языком гладкой бусиной, доводя Микото до исступления и сама впадая от того, что делала, то в озноб, то в какое-то буйство. Потом они лежали рядом, переплетали пальцы и остывали, выученными практика и ровняя дыхание и ток крови. На кончике языка вместе с терпко-кисловатым вкусом зрел сотня и один вопрос. Кушина приподнялась на локте и сказала то, о чём думала давно: — Ты удивительная! Я хочу быть похожей на тебя. Такой же женственной. Сильной и уверенной, мягкой и любящей. Микото покачала головой. Улыбнулась почему-то с тоской, что сжимает по осени сердце, когда смотришь на полную луну и оподаюший клён. — Удивительная — ты. Будь сама собой. И я не склонна к самолюбованию, — она тихонько рассмеялась, убрала прядь с лица и опустила ресницы. Кушина забыла, как дышать, таким нежным было это лицо, светящееся изнутри печальным светом, который многие не замечали. Фугаку неспроста выбрал именно её. Удивительно, как такая женщина могла хладнокровно убивать. Не любила этого, но всегда выполняла свой долг. Кушина ею восхищалась. После первого своего убийства ниндзя Камня — убийства грязного, выматавшего все нервы, после этой миссии ей и сокомандникам пришлось долго лечить травмы, у неё случилась тихая и злая истерика. Микото помогла ей это пережить — так они и познакомились. — Возможно, я скоро умру, — задумчиво произнесла Микото и тут же вновь улыбнулась, ткнула пальцами в лоб Кушину, застывшую от страха. — Не думай об этом. Мне просто приснился дурной сон. Кушина сжала её ладонь и произнесла быстрее, чем подумала: — Я заберу твою смерть. Не отдам тебя ей, клянусь чакрой Девятихвостого! Микото долго смотрела на неё испуганно. Потом покачала головой и медленно вынула руку из её хватки. — Во сне я видела лезвие, проткнувшее меня со спины насквозь. И так же умер мой муж. Если это был вещий сон, а не простой кошмар, то так тому и быть. А ты брось эти глупости. У тебя другая судьба. «Другая судьба, да?» — усмехнулась про себя Кушина, когда её и Минато проткнул насквозь Девятихвостый демон Лис. «Судьба, да», — с горечью подумала бы она, узнав, что Итачи своими руками убил мать и отца и вырезал весь клан. Сон оказался всё-таки вещим. «Наша судьба», — добавила бы с иронией, но только широко улыбнулась, протягивая к Микото руки, когда та смогла пойти ей навстречу.