Хрупкость/Fragile

If you wanna stay Always here All these years The last frontier (с) Porcupine Tree - The Blind House

С той поездки за город прошло несколько дней, в течение которых мы с Константином не виделись из-за его постоянной занятости работой. Я же больше времени посвящала общению со старыми знакомыми, среди которых был молодой таксист Славик, на тот момент бывший мне самым близким другом и человеком, которому я могла доверить свои переживания и проблемы. Мы общались в одной компании, встречались вечерами, и суть большей части подобных встреч заключалась в игре в «Мафию» в гостях у одной новоиспеченной семьи. Мы собирались за большим столом, приносили пиво и закуски и целые вечера напролет проводили в выдуманном городе, который с поражающей регулярностью «засыпал» и «просыпался», шокированный очередным убийством. Это немного отвлекало меня от мыслей о Константине, показывало, что жизнь может быть интересна и без него, и, на самый худой и крайний случай, у меня будет хотя бы что-то, что подарит крупицы смысла, избавляя от тягостного одиночества. Да, оно уже тогда пугало меня — одиночество. Как мерзкий осьминог с длинными щупальцами проникало в самую душу и сжимало сердце. Я ненавидела засыпать, если знала, что завтрашний день пройдет без Константина. Так или иначе, примерно в это время я снова начала пить антидепрессанты, от которых отказалась больше пяти лет назад в связи с ремиссией тревожного расстройства. Они помогали жить обычной жизнью, улыбаться на работе, готовить завтрак и ужин, играть в «Мафию» и вести себя так, словно в моей жизни ничего не произошло. Так, как ведут себя все обычные, регулярные люди. Тогда я вряд ли думала о том, что чем чаще и сильнее я привязываюсь к людям, тем хуже мне становится и лучшим выходом из ситуации был бы отказ от этих заведомо обреченных отношений с владельцем Импрезы. Но нет, разве нужны мне тогда были собственные нотации и мораль? Разве могла я думать о чем-то или ком-то ином, садясь из осеннего холода в теплый черный салон авто и встречаясь взглядом с тем, кого обожала больше всех на земле. Тысячу раз «нет», миллион раз «нет»!

***

В один вечер между мной и Константином состоялся короткий разговор, который я не могу не включить в эту историю, потому что многие годы спустя продолжаю вспоминать именно эти моменты, будто они был уже тогда каким-то важным этапом. После которого все пошло наперекосяк. Это была суббота, поздний вечер, который, уже по сложившейся традиции, я проводила со своим неизменным земным божеством. Мы сидели у него дома на последнем этаже, на тот самом матрасе, лежа на котором не так давно я впервые узнала, что такое ******. Мы пили виски со льдом, закусывая нарезанными фруктами и квадратными порционными кусочками темного шоколада. Константин был в тот вечер по-домашнему прост: в черных широких джинсах и серой рубашке с наполовину закатанными рукавами. Отвечая на какой-то мой вопрос, он вскользь упомянул о моей предыдущей ночевке в этом доме, я невольно вспомнила ту странную ночь и посмотрела в свой бокал. — Надеюсь, сегодня здесь только виски. — Заметила я. — Только виски. — Кивнул Константин. — Если, конечно, ты не хочешь большего. — Конечно, нет. — Отказалась я. — Я бы не стал и предлагать. — Добавил он. — Это был простой тест. Попытка доказать тебе, что все, чего ты по-настоящему боишься, находится у тебя же в голове. — Тебе было плохо… — Я пожала плечами. — Мне не было. — Возразил он. — Я не всегда могу правильно рассчитать ту меру, какую мог бы применить для достижения результата. — Ты всегда говоришь об этом так завуалированно-сложно? — Я не хотел бы в разговоре с тобой использовать какие-то специальные слова… Хотя бы потому, что это тебе не нужно. — Ты заботишься обо мне? — Удивилась я. — О своей репутации в твоих глазах, да. — Ответил он. — И ты не рассчитал дозу ******? — Я торопился… Я опустошила бокал с разбавленной «Колой» выпивкой до конца, чувствуя, что наступает состояние приятной расслабленности и приподнятого настроения. — Ты не думаешь, что это навредит тебе? — Спросила я, ложась головой на его грудь. — Это уже мне вредит… — Улыбнулся он. — Я встретил тебя…

***

Константин трахал меня на бильярдном столе. Идеальный Шаповалов, с растрепанными волосами, наклонился надо мной, куклой распластанной на темно-зеленом сукне, а я, открывая глаза, видела только яркий свет трех ламп, находящихся прямо надо мной. Этот свет не давал мне увидеть своего партнера, он был таким же ярким, как и наша страсть тогда, застилающим взор и скрывающим черную истину. Это была зима, холодная снаружи и горячая внутри. Зима, которую мы провели вместе. Наши встречи не были похожи одна на другую: мы отправлялись в короткие путешествия на авто, отдыхали в модных барах, где коктейли подавали в неудобных стеклянных бокалах и эти коктейли были такими красивыми, что не хотелось прикасаться губами, нарушая их слоёное совершенство. Мы приезжали к нему, смотрели фильмы на огромном телевизоре, я впервые увидела клипы в 3D и ловила руками в воздухе летающие передо мной невидимые предметы, вызывая у Константина улыбку. Он трахал меня, связав мои руки атласной лентой от моего платья, засунув пальцы мне в рот, так что сложно было стонать. Мы пили кофе, на кремовой поверхности которого корицей кто-то рисовал купола старых храмов, милые символы и наши имена. Мы гуляли по заснеженному мосту где-то на задворках цивилизации, а сзади с черной Субару трусливо фотографировались местные дети. Он целовал меня то нежно, не позволяя нашим губам соприкоснуться до конца, то властно, прикусывая мои губы. Идеальный Шаповалов в рубашках, мелкие пуговицы которых я так ловко расстегивала, подцепляя наращенными ногтями. Совершенный в моменты нашей близости, в телефонных разговорах посреди ночи и даже тогда, когда после очередной дозы он лежал на кровати с открытыми глазами, словно вместо глянцевой поверхности потолка со встроенными на разных уровнях маленькими лампочками подсветки он видел нечто другое. Жаль, я не знала, что именно, сидя рядом и перебирая его волосы рукой.

***

Со мной тогда были белые таблетки, разукрашивающие мир яркими красками и стирающие тяжелые мысли о Константине. А наша идиллия уже тогда была замком, построенным из игральных карт нашей страсти на тонкой кромке льда безысходности. И лед этот уже тогда начал таять. *** Посреди зимы, в вечер, который ничем не отличался от предыдущих, я приехала к Константину по его просьбе, застав его в ужасном состоянии. Он открыл ворота во двор своего дома, нажав на пульт, и махнул мне с порога входной двери, приглашая войти. В тот вечер он был бледным, и, несмотря на то, что в доме было жарко до духоты, Константин был одет в черную рубашку с длинным рукавом, черный свитер крупной вязки, зимние плотные джинсы. Я поняла, что ему плохо, не став думать о причинах. Стуча зубами, он сказал, что болен простудой, поднялся в спальню и сел на кровать, облокотившись на спинку. Я накрыла его бархатным одеялом, садясь рядом. — Я знаю, отчего тебе плохо. — Произнесла я, глядя в его глаза. — Прям з-знаеш-шь? — Спросил он, пытаясь улыбнуться. Я кивнула. — Я не хотела говорить с тобой об этом… Никогда. Я приняла тебя таким, какой ты есть, но…мне больно видеть это… — Призналась я. — Это не простуда, Костя… Пожалуйста, скажи мне правду. — Ты с-сама все з-знаешь же… — Ответил он, дрожа всем телом. — Я…я сам виноват. Черт! Я… слишком увлекся. Начал… Все больше и больше. Я д-должен вернуться к норме. Это уж-же бывало. Надо просто потерпеть несколько д-дней. Я тебе п-позвонил… потому что при т-тебе не стану. П-просто побудь со мной. Пару д-дней… — Да! Конечно, конечно! — Выпалила я. — Я тебе помогу, все, что нужно сделаю, ты только скажи что? Я буду с тобой. — С-спасибо. — Отозвался он. — Я н-не могу спать… Блять…я н-не могу…сука... Он лег на кровать, вцепившись руками в подушку. Несколько часов его сильно трясло. Я пила антидепрессанты. Чтобы не вскрыть себе вены прям там. Он лежал на кровати, стуча зубами, изредка просил сигарету, но не докуривал ни одной и до половины. Ближе к ночи я принесла ему виски в надежде, что алкоголь поможет унять дрожь и заснуть. Половина бутылки, из которой я не выпила ни одного глотка, оказалась бесполезной. После полуночи Константина начало сильно тошнить, я отвела его в ванную, а сама сидела на полу, прислонившись спиной к двери и смотрела в темноту коридора. Мыслей не было. Я принесла ему чаю с лимоном. Четыре, пять чашек. К утру они разделили судьбу виски. Я снова смотрела в стену перед собой, рассуждая в мыслях, почему я не плачу: от таблеток или от осознания бессмысленности этого действия. Константин смог уснуть на рассвете. Я отключилась рядом с ним, держа его руку. На завтрак, наступивший в середине дня, мы ели салат: кое-как заставляли себя съесть хотя бы по нескольку ложек. Я заказала суп-пюре в местном кафе для обеда (?) ужина. И так весь день. И ночь. Я набирала ему ванну с пеной, помогала раздеться, когда озноб резко сменялся на жар и его черные волосы становились совершенно мокрыми от пота. Я часами читала ему книжку, найденную в ящике стола: «Остров накануне» Умберто Эко. Урывками спала, просыпаясь каждый час. Он говорил: — Прости меня. Я не хотел, чтобы ты меня видела таким. А я отвечала, что готова видеть его любым, лишь бы видеть. Он говорил: — Все пройдет, и больше не повторится. Говорил: — Мне некому больше было звонить. Прости, что отвлек от работы. А я отвечала: — Плевала я на это. На работу. На жизнь без тебя. Плевала. К концу второго дня мы уснули вдвоем, я — за книгой, он — лежа головой на моих коленях. А когда я проснулась, то встретила его снова идеальным, в черном костюме, играющим в руках ключами от авто. Мы никогда не обсуждали те дни, никогда не говорили о произошедшем больше. Он снова ездил по делам, встречал меня с работы. Мы снова целовались на кровати, улыбаясь друг другу во тьме. И я никогда не плакала, думая об этом: ни тогда, ни сейчас — много лет спустя. Это был последний рубеж, преодолев который, тонкий лед, скрепляющий наше счастье, стал трескаться на глазах…