Рассвет в забвении

- Теренс убьёт нас обоих – тебя и меня. Но что я мог поделать со слабостью своего сердца? Что смотришь на меня, нахалюга с невинными глазищами? – ласково приговаривал Джим, вытирая мыльную пену со лба и щёк. Весь пол ванной комнаты был залит мутными лужицами чуть тёплой воды. Джим пытался вымыть пса. Он так и не смог оставить зверя на улице, потому что собака в тот день сопровождала Джима до салона, а затем и до дома, отчаянно виляя хвостом и поминутно заглядывая в лицо своего спутника. Теперь это огромное чудо вертелось по ванной, расплёскивая воду и облизывая подбородок нового хозяина и друга. - Вот кому счастье-то, да? – умиляясь, говорил он псу. – Свинячить можно, вести себя отвратительно, а все будут говорить, что ты «просто прелесть» и «лапочка»… Ты всё равно красавец! – восхищался он, почёсывая мокрую шею собаки. Но вернувшийся из свадебного путешествия друг, напротив, не рассердился, а даже обрадовался такому сожителю, Теренс любил животных, а не заводил четвероногих только потому, что когда парню было четырнадцать лет, у него любимая кошка попала под автомобиль. Пса решили назвать Гай, так пожелал Теренс, в честь главного героя своей любимой книги*. Следующая неделя выдалась сумасшедшая. Одно модельное агентство плотно сотрудничало с салоном Теренса и Джима, так как для фотосессий очень кстати пришлись стильные ретро-байки – как говорил дед Маллиган, «жемчужины коллекции». Молодые люди устали спорить с капризной клиентурой, им ещё не приходилось иметь дело с акулами модельного бизнеса, а эти были настойчивые и вспыльчивые. Вот тут-то Джим и включил на полную мощность Джеймса Мориарти, что бесился внутри него от злости: он, театрально и обаятельно кривляясь, облачал в снисходительность всю свою напористость, чтобы вытянуть из клиентов лишний цент. Ни разу не выстилавшись ковриком под ногами, он уговаривал их на совершенно невыгодные условия, которые преподносил как эксклюзивные. Казавшиеся непробиваемыми, модельные агенты сдались, пали перед высокомерным очарованием Джима. Джима Мориарти. Джим был почти без сил к исходу недели, он работал все семь дней, не заботясь о собственном отдыхе, столь велико было в нём желание уйти от переживаний и наваждения, вызванного появлением в его жизни Леони. Ему нравилось по нескольку часов кряду доказывать себе, как бессмысленно сейчас ему строить отношения, нравилось доказывать, как они не похожи с Леони, напоминая себе при этом, что сердце её занято… Фактически он отдавал себе отчёт в том, что мисс Маллиган ему нравится, что его эмоции и чувства приходят в особый беспорядок и в то же время упорядоченность рядом с ней, но разум его был раздражён: неопределённость со своей личностью нарисовала странного рода табу на всякого рода привязанности. А что же тогда дружба с Теренсом?.. Таким вот нелепым способом он окончательно путался в лабиринтах своего сознания, не находя весомого и логичного аргумента, отчего он должен избегать «неосторожности» с Леони. К его личному разочарованию, он всё-таки находил различные вымышленные причины, по которым ему непременно нужно было вновь увидеться с ней. Он даже, бывало, тратил часы, чтоб придумать более реалистичную причину своего визита к ней. А однажды, прогуливаясь по площади в центре своего городка, где проходила на данный момент ярмарка цветов, всерьёз заглядывался на восхитительные букеты, красовавшиеся на прилавках миловидных испаночек, сверкавших широкими улыбками. Особенно долго он рассматривал букет из белых цветов с крупными бутонами, названия которых не знал. Вряд ли Джим отдавал себе отчёт, что своей суетливостью, рассеянностью и задумчивостью он напоминал всякого влюблённого парня. Однако Теренс ничего не знал о чувствах своего друга, оттого списывал такое странное поведение на усталость. - Слушай, Джим, ты бы взял себе отпуск, а то совсем замотался! – ворчал на него Теренс. - С чего это тебе вздумалось, что я вдруг устал? – искренне недоумевал Джим, насупив брови. - Тут особо психологом быть не надо: ты какой-то вялый, весь в себе ходишь, ночами бредишь уже даже!.. Видно, что тебе необходимо выехать куда-нибудь, поваляться на пляже: вот ведь я съездил в свадебное путешествие – теперь как огурчик! Ощущаю себя превосходно, а ты здесь совсем закис, пока один на собственном хребту тащил наш салон, – Теренс облегчённо выдохнул и добродушно посмотрел на друга. – Вот не знал бы, что ты у меня такой своеобразный, решил бы, что втюрился в кого-то, – шутливо бросил он просто для веса в общей фразе. - Ни в кого я не «втюрился»! – огрызнулся Джим, а глаза его бешено распахнулись, и нижняя губа задрожала и искривилась. Он выглядел совершенно как мальчишка, уличённый в мелком хулиганстве, который до последнего будет отстаивать свою неправоту. Но Теренс не ожидал подобного всплеска, оттого был самую малость обескуражен и смущён. - Ты чего взъелся-то как индюк? – он успокаивающе поднял обе ладони. – Я же говорю, совсем заработался…

***

Вечером Джим нагрянул в офис к Леони. Несколько раз отругав себя за дрожащие руки, в которых он держал латте, он направился к кабинету приятельницы. Было шесть вечера, сегодня они с Теренсом закрыли салон чуть раньше, а вот на работе у Леони творился настоящий караул: до официального конца рабочего дня оставался час, и суматоха и беготня достигли апогея. Со всех сторон раздавались телефонные звонки, начальница кричала, наполовину высунувшись из кабинета, мимо пробегали в сторону лифта те, кто сегодня «закончил пораньше». Из-за угла вылетела Леони: всю её почти целиком не было видно, так как перед собой она несла огромную картину с какой-то художественно-рекламной графикой футуристического стиля. - О да, у вас здесь чтят американские традиции, отрицающие всякую половую дискриминацию, – недоуменно оглядел её Джим, сдвинув саркастически брови. - Все мужчины заняты просто!.. – оправдываясь, ответила Леони на выдохе. - Дай-ка сюда этот несчастный «артефакт», – скомандовал Джим и взял из рук Леони картину. Как только картина оказалась наполовину во власти Джима, Леони резко поставила её на пол и сложила руки поверх рамы. Её идеально приложенные с утра кудри растрепались, макияж потерял свежесть, а глаза лихорадочно вращались, сопровождаемые порывами тяжёлого дыхания. Женщины себя в таком виде обычно называют «ужасными» или «потрёпанными», хотя едва ли понимают, что в таком состоянии они куда естественнее, чем при фарфоровой идеальности краски, слоями покрывающей их лица. - М, мой любимый латте! – она с дружеским нахальством выхватила из рук Джима стаканчик. – Это очень мило, что ты пришёл да ещё и не с пустыми руками, но прости, умоляю, – театрально-жалобным голосом причитала она, – у нас сейчас здесь настоящий дурдом, мне нужно столько всего успеть. Ему показалось даже, что в её голосе звучала та торопливость, с которой обычно хотят живее спровадить. Ему стало невыносимо досадно. - Я не хотел тебя отвлекать, честное слово! Всего лишь позвать на ужин… на дружеский ужин. Теренс, с тех пор как женился, стал отдаляться: я понимаю, это нормально, но я чувствую себя немного покинутым из-за этого. А у меня больше нет друзей, с которыми мне так… с которыми есть о чём поговорить и… - Прости, не могу! – оборвала она его. – У меня столько работы. Извини меня, пожалуйста, я ни в коем случае не хотела бы… - Эм, Леони, можно тебя? – осторожно спросил подошедший к ним Эван. - Что случилось? Ты, ей богу, как дитя Эван: без меня давно бы вылетел из компании, – она наигранно закатила глаза. Коллеги удалились, а Джим с любопытством начал наблюдать за ними. Горло ему царапала ревность, а на сердце была непонятная шальная радость, которая объяснялась лишь его самодовольством, с которым он смотрел в сторону мисс Маллиган и её сотрудника. Он мало что слышал и понимал из диалога, но это и не сыграло бы хоть сколько-нибудь большой роли: он явственно видел, как возбуждены были нервы Леони, когда она, краснея и размахивая руками, пыталась объясниться с Эваном. При этом она всё ближе наклонялась в сторону своего коллеги, всё её тело открыто жаждало близости, а с языка меж тем срывалось совсем противоположное. Она напоминала мечущегося зверя: она не могла найти выход из клетки, оттого грызла её, свирепо ломилась, кричала и, вероятно, с одинаковой лёгкостью могла бы как приласкаться о руку своего «дрессировщика», так и вгрызться в неё с неистовой силой. В этот момент случилось и ещё кое-что, что с треском выбило почву из-под ног окончательно обезумевшей Леони. Подле них очутилась секретарь миссис Саммерс, главы фирмы. - Эван, ты уже освободился? Сейчас займут все самые приличные места в городе! – дрогнул писклявый, но весьма милый голосок. Это была Джули – образец очаровательной бестактности, с всегда идеальным макияжем и причёской, с безупречным стилем в одежде, но преимущественно в розово-голубых цветах. Она отчаянно отстаивала собственный имидж дамочки среднего ума, но прелестной покладистости – та, на чьём лице не выражалось характера и индивидуальности или глубокой работы ума. Такие женщины как Джули всегда пользуются у мужчин успехом, считаются «мудрыми и терпеливыми», потому как умеют обстоятельно поддакивать и кивать, а также не к месту орудовать вырванными из контекста глубокомысленными и не очень цитатами. - О, вижу, ты уже сам себя освободил от работы? – с деловым упрёком спокойно изрекла Леони и сложила руки на груди, осуждающе посмотрев на Эвана. – Рабочий день официально закончится через сорок пять минут, Джули, – злобно улыбнулась она секретарше. На глаза ей вновь попалась скучающая фигура Джима, покачивающего одной ногой и то засовывающего, то вытаскивающего руки из карманов брюк. И в лисьих глазах её, прямо по зелёной радужке, пробежала искорка облегчения и злорадного упоения. - Хотя знаете, идите сегодня пораньше… – отрешённо бросила Леони Эвану и Джули, направившись в сторону Джима. Плавными, кошачьими шагами она подошла к своему приятелю и сладко-сладко, но до омерзения очевидно наигранным тоном сказала: «Я тут вспомнила, что могу всю свою работу перенести на завтра, ничего страшного в этом не будет. Так что да, я пойду с тобой поужинать», – она ласково провела рукой по его волосам на макушке. Театральное представление удалось на славу: Эван и Джули удивлённо обернулись в их сторону. Это странное действо было почти унизительным, но Джим не намерен был сдаваться или упасть духом, поэтому, подавив в себе гордость и себялюбие, он легонько кивнул Леони в знак согласия, хотя во взгляде его уверенно читалось: «Я всё понимаю, милая, не делай из меня дурака». Дома Джиму не было покоя, он бегал из комнаты в комнату, приводя себя в надлежащий вид. Недолго думая, он надел деловой костюм: «Что за клоунада? Такое чувство, будто я иду туда важничать, а в этом прикиде я буду выглядеть попросту глупо – миллионер без миллионов – вздор, а не внешний вид! Я бы, во всяком случае, мог упиваться ломаемым ею представлением, поддержать эти глупые, жалкие попытки моей Леони самоутвердиться и якобы отомстить равнодушному возлюбленному… Где же тогда моё остроумие и ловкость ума? Я могу разрушить её убогий сценарий, это будет так легко, так грандиозно! Пусть она и не узнает о том, как я буду ликовать в душе. До чего же я люблю хитрить! О, как обожаю, когда люди думают, что провели меня! Они и понятия не имеют, что настоящая власть та, которую не видишь и не ощущаешь». Джим так увлёкся своими думами, что упустил мгновение, когда его лицо в отражении вновь поддалось невиданным метаморфозам: с зеркальной поверхности ему вновь скалился и ухмылялся незнакомый человек с безжалостными глазами чёрно-карего цвета. Они сидели в ресторане, и добротную часть вечера Леони говорила всякую чепуху, а её обычно сангвинические движения и жесты, были сродни истерическим метаниям. К тому же она пригубила пару бокалов красного вина, нервы её были расшатаны. Джим явился на ужин в костюме, хотя и чувствовал себя в нём неуютно. Поначалу он поддерживал их вздорную беседу, но постепенно его первоначальный пыл угас, Джиму уже не хотелось молчаливо смеяться над Леони – ему стало её жаль. - Леони, – перебил он одну из её тирад, – Леони, если ты не перестанешь нести всю эту чушь, я уйду: прекрати, пожалуйста, – мягко сказал Джим и положил ладонь на её руку, которая покоилась на столе. Она умолкла, вразумив, что ему каким-то чудом удалось уловить истинный характер её настроения. Леони с гонимым отчаянием посмотрела на Джима, и губы её дрогнули. - Знаешь, в чём твоя истинная проблема? Ты не женщина для своего Эвана – ты танк: всё, что попадается на твоём пути, безжалостно ровняешь с землёй. Хочу тебя огорчить: даже таких уравновешенных и тихих, как твой принц в очках, это бесит и отталкивает. - Хватит говорить мне эти непонятные вещи, – без особого упорства оборонялась Леони, тихонько высвободив свою руку. - Наш разговор сегодня будет хотя бы гораздо осмысленнее и продуктивнее, если ты перестанешь разыгрывать этот жалкий цирк, – ни разу он ещё не говорил с ней так откровенно и жёстко. – Что такого необычного или постыдного в том, что женщина влюбилась в мужчину? Поверь, ты даже с нашим простофилей Теренсом не сможешь обсудить это, но я тебя выслушаю. Быть может, даже предположу причину твоих бед. - Да, я без ума от него, – сдалась Леони и прикрыла глаза с ощущением снятого камня с души. – Только не нужно мне давать каких-либо глупых советов или жалеть меня, – она заговорила серьёзно и с толикой враждебности. - Давать тебе советы? О, девочка, поверь, это последнее, чего я хочу! – его глаза блеснули, и Джим иронично оскалился. – Таким женщинам, как ты, советы негоже давать: они должны своим лбом сами прошибать стены. Всё, что я хотел сказать как мужчина – ты не очаруешь его, если будешь прессовать. А выглядит это просто ничтожно: дружелюбие твоей натуры негодует, а самодостаточность мечется из стороны в сторону, не хочет уступать добровольному подчинению, – он умолк на несколько секунд. – Не скажу более ничего об этом, всё остальное уже будет теми самыми злосчастными советами. - Борюсь с диким желанием вмазать тебе по наглой роже, – грустно захохотала Леони. – Но ты прав, негодяй! – шепнула она, качая головой. – Прости, что бессовестно использовала тебя. И если ты не будешь против, мы можем уйти отсюда и поехать в какое-нибудь менее вычурное место. - Я не буду против. - Хорошо. Можем поехать ко мне… только не подумай ничего такого! – Леони в стыдливом протесте замахала руками. – Всё прилично и по-дружески. - А я уж было понадеялся, – шутливо ответил Джим. Они отправились пешком, но в дороге попали под проливной дождь. Леони, визжа как девчонка, прыгала через лужи, держа за руку Джима, и заливисто смеялась. Темнеющее небо пожирали кучевые, тяжёлые облака, обволакивая небосвод уныло-серой пеленой, из которой на тоскливую землю падали крупные капли. Порывистый ветер настойчиво трепал волосы Леони, разделяя их на влажные пряди. Воздух разрядился, стал тяжёлым, вобрав в себя терпкий запах стволов и асфальта. Лицо и руки Джима обдавало мокрой прохладой, и только пальцы его спутницы, горячие и цепкие, испускали жар её тела, радушно отдавая его Джиму. Все его мысли растерялись, нервы пребывали в эйфорическом хаосе, который ему чудился покоем и упоением. Тяжёлое ощущение фальшивости и пошлости ситуации сменилось детским восторгом, желанием фатических бесед. Они не говорили сейчас об Эване и о сложности чувств Леони к нему, оттого этот парень словно испарился из этого мира, и ревность Джима, прикрываемая иронией, также ушла. Родители брата и сестры Маллиган оставили детям двухэтажный дом на окраине города, но Теренс три года назад предоставил его целиком Леони, так как внезапно захотел самореализоваться с нуля. Не так давно Леони на деньги своего любовника сделала в доме роскошный ремонт. Ремонт остался, а вот до дружка со времени их последней ссоры девушка так и не смогла дозвониться. Вошли оба молча, и только на пороге расцепили руки; Леони с любезностью суетливой хозяйки стала искать гостевые тапки, а Джим, прислонившись к стене коридора, отчего-то самозабвенно и тихо захихикал. Мисс Маллиган вопросительно уставилась на своего гостя, вздёрнула бровки и имела решительность понять, отчего ему стало так весело. Через несколько секунд он успокоился. - А у нас собака теперь есть, – медленно шепнул Джим в тишине тёмного коридора. - Вау… Теренс мне ничего не говорил про животину. Хотя он в последнее время часто ни с кем ничем не делится: как будто женитьба сделала из него затворника; но впечатление у меня такое, что это всего лишь позёрство. - Хм, неужели ты наконец-то это заметила? А я уж было решил, что я один насквозь вижу, что свадьба была убогой фикцией. - Погоди, погоди! – изумилась Леони. – Я вовсе не так думаю. Я просто думаю, что Теренс заигрался в брак, но не в чувства: он любит Тину, пусть и не показывает этого в полной мере. - Хах, оказывается, ты слепа до брата, – отметил Джим и приблизился к Леони, – а я ложно решил, что ты проницательна. Моё мнение таково, что ты идеализируешь Теренса по многим аспектам, хотя и не стоило бы: я много говорил с ним о Тине – он не любит жену, он, как бы это сказать, – Джим задумчиво запрокинул голову, – исполняет свой гражданский долг, – саркастично заключил он. - Он всегда мне чудился героем и защитником, он таким и был по отношению ко мне, не могу ни в чём упрекнуть его, он старше меня на шесть лет, и… - Стало быть, тебе двадцать пять? – перебил её Джим. - С женщинами об их возрасте не говорят, – отшутилась она одной из банальных шуток, которые бросают на автомате, просто так. – И я хотела сказать, что до сих пор рядом с ним чувствую себя в безопасности. Да, он поверхностный человек, но добряк, согласись, Джим? «Опять. Опять это смятение. Она вновь говорит мне «Джим» и смотрит так, словно мы знакомы сотню лет, и нет никаких преград». Она смотрела в его лицо, выражающее полное отсутствие, и почувствовала неловкость из-за повисшего молчания. - Ладно, проходи на второй этаж – там сразу будет гостиная, а я пока принесу чего-нибудь выпить, – по-хозяйски скомандовала Леони, дабы расстроить тишину. Поднимаясь по лестнице, Джим с интересом разглядывал фотокарточки, висящие «лесенкой» на стене: чёрно-белые снимки начала двадцатого века, люди на них – с кукольным выражением лиц и контрастирующими на их фоне глазами, выражающими осмысленную умственную работу и бурлящую внутри жизнь. Вероятно, предки Леони и Теренса, так как фотографии были немного потрёпаны, явно висели здесь не только в декоративных целях. Гостиная была просторная и уютная, кружевные короткие шторки украшали широкие оконные стёкла. В обстановке чувствовалась некая двойственность: очевидно, что Леони сохранила черты интерьера, который был задуман ещё родителями: смесь 50-х и 60-х годов. Но в основном элементы современных стилей, с чёткими линиями и светлыми тонами. Леони бегом поднялась по лестнице, балансируя на ступенях, в страхе уронить бутылку вина и два хрустальных фужера. - Мне здесь очень нравится. Чувствую себя комфортно… О, это что, ароматические свечки? – он засмеялся, взял в руки светло-жёлтую свечу и поднёс к лицу. – Не понимаю тех, кто покупает эту ерунду, ну да ладно: пахнет приятно. - Это намного лучше запаха какого-нибудь холостяцкого бунгало, где воняет окурками и пивом, – важнически ответила Леони и сложила губы в смешливой улыбке. Джим приблизился к полке из орехового дерева в стиле кантри. - Старые добрые пластинки! Да тут целая коллекция! – обрадовался он и схватил целую пачку. - Это папы с мамой… - Боже, да ты богата! – весело причитывал Джим, перебирая пластинки. - Перестань! Брось ты это старьё, давай выпьем, – со скептичной улыбкой изрекла Леони и налила обоим вина. - Как же кстати здесь этот «доисторический» проигрыватель… – он подлетел к аппарату и поставил одну из пластинок. – О, – он блаженно поднял вверх указательный палец и прикрыл глаза, – слышишь? Из проигрывателя полились нотки чего-то до боли знакомого, что-то из 50-х. Джим плавно приблизился к Леони, напевая себе под нос и пытаясь изобразить старые танцевальные движения. - Вставай, пойдём-ка потанцуем, – говорил он, протянув ей руку, и глаза его добродушно сверкали. - О боже, – Леони закрыла глаза ладошкой и рассмеялась. – The Everly Brothers?* Серьёзно?.. Ты настолько старомодный? - Очень!.. – он игриво вздёрнул брови и улыбнулся одним уголком губы. И в столь же старомодной манере он обхватил её стан и прижал к своей груди одну её руку. Джим ощущал, что до невозможности близок с Леони, и не потому, что сжимал её в покровительственных объятиях, а потому, что мог свободно говорить ей всё, что было на душе, и делать различные глупые и милые вещи.