4. Немного об Эрике Картмане
14 сентября 2015 г., 13:13
Бродит по улицам брошенный пес. Мы так похожи, Смотрим друг другу в глаза, и мороз по коже. Сплин - Мороз по коже
Отчего-то мужчина с юности не любил собираться. К чемоданам испытывал откровенное отвращение. Вещи любил хранить только в своем шкафу. Но приходилось жертвовать собственными, малость и странными принципами. Немногочисленное свое шмотье Эрик уложил в чемодан за пару минут, дождался причины его отъезда в ненавистный Южный Парк, город детства, и ближайшим поездом свалил вместе с девчонкой, совсем недавно ставшей его законной женой, оставляя позади работу, прерванную отпуском, и уютную трехкомнатную квартиру. Марджорин — та, кого бы Картман с радостью оставил на любой платформе вокзала в полнейшем одиночестве, и от которой умчался так быстро, как только мог бы. Но теперь он уже никуда не умчится — с того самого дня, как эта ненормальная, в понимании самого Эрика, ступила к нему на порог, заявив, что бросила родителей, дом и весь Южный Парк на произвол судьбы («Да подохнут они там без тебя,» — потом с сарказмом думал шатен), чтобы хотя бы глазком увидеть его величественную фигуру — совсем не толстую, нет-нет! Именно тогда Эрик пал ниже планки, которую когда-то лучшие специалисты пытались найти и поднять, впервые полапав Стотч за худощавую задницу, впервые поступательно обняв нескладное тело, больше напоминающее ему ствол какой-нибудь тоненькой березки или доску в некоторых местах, впервые затащив в постель. Конечно, эта девка начала ему надоедать. Натерпелся от нее Картман еще в молодости, что уж говорить. Из-за этого парень стал понемногу ходить «налево» — ему было хорошо, а она страдала, но молча, послушно, прилежно, иногда так заводя его этим своим поведением, что гул в ушах из-за скрипа кровати стоял. «Доскрипелись, называется, — теперь фыркает он про себя, разглядывая кольцо, мучительно теснящее безымянный палец, — Я тебе и платить мог, лишь бы отвязалась. Но родаки твои, Мардж, ебанутые. И ты — тоже. Ненавижу вашу семейку. Тебя ненавижу. И ребенка буду ненавидеть.» Но никакого гнева к бедной, хрупкой блондинке, еще даже не созревшей как следует, Картман не питал. Был в его жизни еще один человек, на которого до коликов, до красных пятен на пухлых щеках и лбу, до жжения в паховой области можно было злиться. Только многое мужчина вычеркнул из своей памяти. Многое, о чем совершенно не хотелось вспоминать. В общем, с жизнью Эрика Теодора Картмана, несмотря на хорошую работу, на просторное жилище, на подстилку, всегда готовую, так сказать, «помочь» ему в крайних нуждах, все было хуже некуда. И нет, это не Эрик такой избалованный. Это судьба, а во многом и расплата. Хотя кто вообще верит в судьбу и справедливость в такое время. Но частичка этого все же была. Дом родителей молодой жены встретил его показушным уютом и теплом. Миссис Стотч с натянутой улыбкой на покрытом еле-заметными морщинками лице тут же, словно по обычаю, заставила Картмана сесть за обеденный стол и всучила ему что-то, отдаленно похожее на спагетти и бекон. Никогда еще, к слову, мужчина не ел с такой неохотой. Линда готовила просто отвратительно. Помнится, гораздо лучше было проводить вечера за кружкой горячего кофе в ближайшей закусочной, сидя за одним столом с... Мысли резко оборвались. Эрик с трудом протолкнул в горло разжеванное.***
Сколько бы он не пытался, но выкинуть вчерашнее происшествие из головы никак не удавалось. Шатен, опустив пышные, придающие части лица некую женственность, ресницы на красные щеки, отхлебнул горячего из пластикового стаканчика, поежившись, ощутив, как мурашки стайкой пробегаются по остывающему телу. За окном шумела метель, заслонив всю видимость, но иногда Эрик все же поглядывал через стекло на улицу, будто желая разглядеть кого-то там. И что-то. Например, одинокое рыжее пятнышко, направляющееся прямо в его сторону. Картман вздохнул. Быть может, он просто обознался вчера. Но женщина, находившаяся в столь неопрятном виде после, видимо, безудержного траха с кем-то, так напомнила ему один уголок подсознания, намертво замурованный и запертый сотнями замков. Нет, Кайли была не такой. При воспоминании о молодой, не обладающей фигурой, но и, по мнению мужчины, здравым смыслом девушки, вечно убирающей мешающиеся рыжие кудри под шапку, а дома — в хвостик, теплый огонек загорался где-то в груди. Быть может, она сейчас где-нибудь учится на сраного адвоката, кем хотели сделать ее родители. Или ее уже нет в живых, а все, что осталось — это могилка и светлое, но отдающее и своей горечью воспоминание Эрика. Знал бы он, где Брофловски лежит, выкопал бы ее тело и... — Ух... Картман не заметил, как стаканчик стал слишком обжигающим, а он сам почувствовал невероятное жжение в подушечках пальцев. Он едва не выпустил пластик из рук и не разлил все по столу, вместо этого тут же поставив стакан на твердую поверхность и старательно подув на пальцы. Моргнул пару раз, помотал головой, дабы согнать наваждение. Метель за окном усилилась. Хлопки входной двери помещения и звон колокольчиков, висящих над ней, участились. Закусочная впускала в себя еще больше людей, и среди них, благо, не было ни одного знакомого Эрика. Ну и хорошо: не слишком-то ему сейчас хотелось перебрасываться с кем-то банальными фразами, типа «А как у тебя дела?» или «Чем занимаешься теперь?». Для пущей убедительности мужчина лишний раз оглянулся, прошелся взглядом по незнакомым лицам, так же, как и он, раскрасневшимся в морозе зимнего дня, наткнулся на пару зеленых, прожигающих его глаз и замер, не в силах пошевелить ни единой частичкой тела. Его умная, совсем некрасивая, маленькая ростом Кайли стала такой... взрослой. Эрик сглотнул и облизнул пересохшие губы. Девушка смотрела на него, кажется, так же, как и он на нее. И от этого становилось смешно — ну не могут у Картмана быть такие выпученные глаза, приоткрытый рот и взгляд такой, будто устремленный на саму Смерть. Взгляд голубых глаз ринулся к носу, такому же кривому, еврейскому, к губам, распухшим и покусанным, к длинной тонкой шее, с которой сползал синий шарфик, обнажая постыдные отметины чьих-то зубов и губ на бледной коже, так свойственной рыжим людям. «Такая же, — едва не задохнулся Картман, резко почувствовав больной укол в сердце и ком в горле, — сладкая.» На несколько минут в зале резко воцарилась темнота, и единственным лучиком света стали будто бы полыхающие огнем, медные кудряшки, и лицо, отдающее белым светом. Эрик вдруг ощутил себя маленькой, непримечательной букашкой, а потом так же внезапно увеличился в размерах, став более угрожающим, когда краем глаза заметил парня, сидящего за одним столиком с Кайлин. — Ты должна меньше проводить с ним время, — он перебирает пальцами ее волосы, надеясь на положительный ответ. Но не получает даже взгляда в свою сторону, вынужденный смотреть на прямую, оголенную спину, — Чего молчишь, жидовка? Хотя бы повернись на меня, блять, я же не могу так. Брофловски вздыхает, нехотя разворачиваясь лицом к любовнику и натягивая одеяло до груди, отчего Эрик скептически хмыкает — к чему вообще это все, если он итак видел ее всю и везде. — Придурок, — так же грубо говорит ему еврейка, мило насупившись, из-за чего парню нестерпимо хочется поцеловать ее и приласкать. Только обстоятельства не позволяют, — Между прочим, жиртрест, я не твоя рабыня, и у меня тоже есть друзья. И Стэн. Картман сдавленно рычит, сильнее сжимая в широкой ладони женское, острое плечо, словно зверь, защищающий свою самку от потенциальной опасности. Просто эта девчонка не понимает, что поступает неправильно по отношению к нему. Не скажешь же прямо, что обидно. Приходится угрожать, заставлять, бить, в конце концов, напрашиваясь на драку. Часто время, которое он и Кайли проводят вместе после секса, не сулит ничего, кроме бесполезных перебранок по любому, даже самому малейшему поводу. — Так пусть Стэн и справляется с твоим недотрахом, — разозлено бурчит Эрик, отворачивая голову, — Сука он, вот и все. Словно маленький ребенок, у которого отбирают игрушку, парень надувает губы и отпускает, наконец, Брофловски, оставляя ту самостоятельно решать эту проблему. Пусть хоть сейчас валит к Маршу, он же ее супер-лучший-друг-навсегда. Картману будет абсолютно плевать. Правда. — Я люблю тебя, — звучит так тихо, что парень едва расслышал. Но он все же уловил эти слова, бросив короткий удивленный взгляд на поникшую девушку. Сглотнув вязкую, напрашивающуюся на язык слюну, он обнял, прижал к себе со всей силы, потрогав за спину и плечи, судорожно вздыхая. — Не ходи с ним никуда и никогда, — умоляюще нашептывает он ей на ухо, расцеловывая, чувствуя невероятную духоту в комнате и жару внутри себя, — Пожалуйста, Кайли, ты ведь не знаешь... Еврейка лишь вздыхает, подставляясь, и безучастно смотрит в потолок, будто просьбы Картмана ничего не значат. Они и не могут значить что-то, ведь Стэн Марш — ее лучший друг, а это совсем другое! По крайней мере, так думает лишь она. А если Эрик действительно прав, то он сам сделает так, чтобы хиппарь не приблизился к его Кайли ни на шаг. — Пойдем-ка отсюда, — сквозь пелену доносится до него чужой голос, явно не принадлежащий Кайли. До этого буквально впитывая в себя удивленный, нет, ошарашенный и испуганный взгляд изумрудных глаз, Эрик теперь с приоткрытым ртом — ведь мужчине резко понадобились тонны воздуха — наблюдает за тем, как Стэн Марш, который, оказывается, все время был рядом с ней, осторожно, нежно, бережно берет Брофловски за руку, уводя прочь от столика, за которым они сидели. Прочь от кафе. Прочь от Картмана. Все вдруг снова мутнеет в реке чистейшей ярости. А потом в разочаровании. Видимо, эти двое вместе. Видимо, им хорошо, и правильным было то, что они так поспешно свалили отсюда. Ведь эти трое имеют свое общее прошлое, судьбу, которая и развела Эрика и эту парочку. Так ведь надо, правда? «Тогда почему все так ужасно? — мужчина кусает губы и мнет в ладони уже пустой стаканчик из под кофе. Снаружи, наверное, безумно холодно, а еще ни черта не видно из-за снега. Но безумно хочется покинуть это ужасное, заляпанное грязью — большой, жирной кляксой на месте одинокого, неубранного стола — место, — Домой хочу...» — Черт! — удар тяжелого, большого кулака обрушился на стол, заставляя нескольких посетителей устремить свои взгляды на Картмана. Тот же, до боли в скулах сжимая зубы, проходит к выходу. На улице почти ничего не видно, а холодный ветер бьет прямо в лицо. Эрик вдруг вспоминает о чем-то, что маловажно, но все-таки тоже есть в его жизни. И горько улыбается.***
Улыбка сходит на «нет», когда он, даже не сняв промокшую от снега куртку, поднимается по лестнице. Все, что ему необходимо сейчас — бледнолицый образ, все еще стоявший перед глазами. И все то, что тщательно он стирал из памяти на протяжении многих лет, вдруг всплыло. Слишком горячее и горькое блюдо, но с соблазном попробовать его не устоит никто. Эрик — тем более. Их спальня встречает его тишиной, полумраком и сидящей на постели девушкой, углубившейся в чтение. «Я знаю порно-фильм, который начинался так же,» — усмехается мужчина про себя и проходит внутрь. Самой большой его ошибкой было обрюхатить именно Марджорин. Вместо того, чтобы жить счастливой, роскошной жизнью, которой Картман так жаждал, он теперь живет просто в роскоши, но разве есть в ней какой-то толк, когда совсем скоро ему придется тратиться (много тратиться, черт возьми) на маленькую, прогрызающую его жизнь вдоль и поперек личинку? Как там Мардж хотела ее назвать?.. Да и не важно. Картман сомневается, что вообще когда-нибудь назовет этого ребенка по имени, если, конечно, еще и умудрится запомнить его. Эрик уверен — с Кайлин все было бы совсем по-другому. По-настоящему. Перебирая пальцами светлые прямые локоны на макушке «любимой», мужчина скривился и зажмурился. Если представить, что эти волосы совсем другого цвета и совсем по-другому пахнут, то стало бы чуть-чуть легче. Наверное, теперь желанные медные кудри хватает в кулак кто-то другой, Стэн, например, а ему, Картману, достается то, что он заслужил. Спустя столько лет, Эрик так и не смог до конца признать свою главную ошибку, которая резко повернула его судьбу на девяносто градусов, направляя по отныне прямой, но очень скользкой дорожке подальше от Кайли. Как жаль, что мужчина был слишком горд, чтобы хотя бы обернуться, посмотреть на ту, кого он бессовестно бросает, в последний раз. Но теперь, Эрик Картман, ты вынужден расплачиваться своим вечным горем от брака по залету (родители Марджорин были не так опрометчивы, как мистер и миссис Брофловски, и не позволили Эрику уйти от еще одной девчонки) и жгучей ревностью, которая спешно разгоралась внутри. Он часто спрашивал себя, ревновала ли его Мардж когда-нибудь, пусть и знал ответ на этот вопрос. Он видел ее слезы, хотя она тщательно старалась их прятать, видел, как резко мрачнела девушка при упоминании о школьных годах, но что он, спрашивается, мог с этим поделать? Как бы противно ему не было, но сейчас он вынужден лишь отвечать на нежнейший в его жизни поцелуй, пробовать на вкус мягкие, пухлые (в общем, совсем не такие, как у Кайли) губы и наслаждаться тем, что ему хоть кто-то уделяет внимание. Что его хоть кто-то любит. Но Эрику совсем не нужно это внимание со стороны совершенно чужого ему человека. Ему нужна любовь Кайлин, которая давно принадлежит другому человеку — иначе не стала бы еврейка спустя столько лет снова гулять со своим хиппарем. Картман смотрит в голубые, ангельские глаза, и чувствует предательски появляющийся в душе стыд. Чем-то они с Марджорин похожи. Возможно, кольцами на безымянных пальцах, совместным местом жительства... или тоской и болью, сжигающей их изнутри. — Я люблю тебя, — девчонка бережно оглаживает его щеки, шепча в самые губы, а перед глазами самого Эрика снова встает девушка, которую он видел в той закусочной. Его Кайли стала такой взрослой, ее волосы стали пышнее и длиннее, а тело приобрело свойственные женщинам выпуклости и плоскости, на которые любой мужчина может смотреть вечно, и которых у Мардж, соответственно, не было. Достаточно лишь представить, что перед ним стоит Кайли, и Картман сможет, наконец, унять весь свой внутренний пыл. Это он и делает, срывая платье со вздрогнувшей супруги и валя ее на койку, которая жалобно скрипит под ними. Кажется, Эрик, находясь в полнейшем кайфе от лица, тела и голоса самого любимого на свете человека в голове, что-то шепчет другому, уже реальному. Кажется, бедняжка Мардж подвернула руку, а еще ей неудобно лежать. Кажется, мужчина слышит лишь рыдания от боли и обиды, а не стоны его маленькой жидовки, что так навязчиво разъедает ему мозги. Но Эрику просто плевать.
