3. Число два.
5 августа 2015 г., 21:35
Давайте двигаться вперёд Давайте расти HollySiz – The light
Кайли — уже большая девочка. Поэтому ее не стали ругать. Ей вообще никто ничего не сказал, хотя бы потому, что у отца и его новой, видимо, семьи, состоящей из одного только человека, были более важные дела, касающиеся сна. Или чем там они еще занимались. В любом случае, до последнего девушке совершенно не было дела. Завалившись под утро домой, она отбросила мысли о том, что Стэн, наверное, до сих пор ищет ее в том заведении, что там же остался, видимо, тот, кого она так сильно испугалась. А, быть может, его там и не было? Брофловски искренне надеялась, что ей почудился этот человек — мало ли, чего с опьянения не бывает. Легче было считать именно так, иначе бы заснуть с чистой душой не получилось бы. Кайлин не хотела, чтобы ее снова мучили кошмары. Избежать их, не засыпая, было бы еще труднее — слишком отяжелели веки. Громкий скрип кровати под отяжелевшим, бухнувшимся на ее поверхность телом, еврейка даже не услышала. Обед — да, именно он, потому что спала Кайли долго, — прошел в неловком молчании. Конечно, Брофловски понимала, что с ней неуютно. Но все, в том числе, и она, уже привыкли ко всему. Что подразумевается под этим «всем»? Ну, во-первых, то, что редкие взгляды отцовской невесты, Сары, бросаемые на девушку, будто спрашивали: «Какого ж хрена твоя мамка не забрала тебя с собой в этот сраный Джерси?» Во-вторых, слишком унылый вид отца, ковыряющего вилкой в своем кошерном завтраке. Кайлин готова была поклясться, что он думает почти то же самое, только в чуть более мягкой форме. После развода родителей для еврейки все вообще пошло не так. Да и до этого все было так же плохо. А всему виной, конечно же, сама Кайли. Она и ее глупость. Она остервенело выбежала на порог в чем была, стараясь игнорировать доносящиеся сзади крики матери остановиться, вернуться в дом и выслушать ее, такую заботливую и праведную женщину, наконец. Но входная дверь была громко и решительно захлопнута. Тут же поток снежинок и холодного ветра хлестанул в лицо. Все, пути назад не осталось. Остался лишь один человек, к которому она могла пойти за помощью. Ее матери очень подходит слово «очень». Очень строптивая, очень горячо говорит, очень вспыльчивая и заботливая. Если вы когда-нибудь соберетесь поспорить с Шейлой Брофловски, то Кайли лишь иронически пожелает вам удачи. В силу своей способности убеждать, эта женщина может повести за собой целую армию — нет-нет, здесь нет ни капли преувеличения. Она готова на все ради собственного блага, но и, прежде всего, ради своих детей. При таком-то раскладе Кайлин и не думала надеяться на то, что она хотя бы выслушает ее, не то, что не попытается осмыслить ее отношения с одним антисемитским ублюдком своей шлюховатой мамаши, с большой и толстой во всех смыслах занозой в заднице Южного Парка. И будь Шейла чуть менее злопамятней... Она бы все равно закатила истерику. Она желает для своей дочери лучшего спутника, которого она достойна. Она не потерпит рядом с ней нациста, малолетнего преступника, аморальную личность, лишенного всякого чувства стыда человека, которого, тем не менее, Брофловски правда любила. Едва успевает она нажать на дверной звонок, внутри дома тут же слышатся возня и недовольная ругань, в которой проскальзывают и вопросы, подобные «какой придурок решил устроить чаепитие ночью?!» Кайли тихо и горько хихикает, а спустя секунду перед ней появляется массивный силуэт, который она не сразу может разглядеть в кромешной тьме. — Мама знает, — девушка тихо всхлипывает. Она выше того, чтобы плакать по таким, казалось бы, пустякам. Но ведь ее мать желает ей только добра, и Кайлин благодарна. Только иногда приходится делать выбор между темной и светлой стороной, и в обоих случаях можно потерять что-то, что слишком дорого тебе. Еврейка готова была сорваться и поддалась вперед, надеясь найти в чужий объятиях поддержку. — Она все про нас знает... Тут же чужие руки притягивают ее ближе к себе, прижимают как можно нежнее, и Брофловски тихо хнычет парню в грудь, пока ее, не получая всякого сопротивления в ответ, затаскивают в дом. Здесь намного теплее, чем снаружи, учитывая и то, что Кайли сбежала в одной лишь майке и джинсах, завернутых под колено. Такой родной, как бы странно это не звучало, живот слишком мягкий и горячий, словно нагретая подушка, и не будь девушка в таком плохом настроении, она бы обязательно тихонько засмеялась. Но сейчас девушка может лишь пытаться обнять это массивное тело, поддаваться, когда ее внезапно с усилием хватают на руки, кряхтя, давиться слезами, а потом чувствовать, как парень, который, к слову, ненавидит слово «физкультура», случайно роняет ее, благо, успев придержать, а после и сам наваливается сверху, опаляя лицо горячим дыханием. Видимо, перед сном он не додумался почистить зубы. Ну и хрен с этим. Сегодня ночью эти двое ведут себя так, словно видятся в последний раз. Ее мачеха неплохо готовила, конечно, но Кайли все равно не притронулась к еде. Оцепенение было мягким и пушистым, словно сон, сладким, словно мед, который и здесь не обошелся без ложки дегтя. Порой она, конечно, вспоминала. Но после этого приходилось тонуть в глубоком, ледяном море обиды. Конечно, никто не был виноват. Лишь она сама. — Кайли? — это было первое обращение к ней за весь день, произнесенное отцом, — Ты до сих пор ничего не съела. Что-то болит? Забота была такой же внезапной, как и сам факт того, что слова были адресованы ей. Но Брофловски лишь помотала головой в знак того, что с ней все нормально. «Душа у меня, блин, болит, — съязвила она про себя, сложив руки на мягкой, облаченной в плотный лифчик и легкую летнюю майку, груди, — А ты как думал, пап? До их пор болит, после стольких лет. Всегда болит.» Девушка поджала губы, но вслух высказываться не стала. Во-первых, потому, что совсем не хотелось вести беседу с родителем, а во-вторых, потому, что ее мобильник внезапно завибрировал, заерзал по столу, а экран загорелся синим, на котором были отчетливо выведены белым, ярким: «ЛДН». — Да, Стэн? — Кайли, на удивление, быстро и охотно отвечает, прикладывая гаджет к уху. Еврейка спешит встать из-за стола, тем самым оставляя обед не съеденным и забытым. Уж слишком не хочется, чтобы Джеральд слышал разговор. От такого девушка вдруг снова чувствует себя беззаботным, наивным подростком, и снова в память врезается нечто важное, то, что она спешит поскорее отбросить. — Ты не поверишь, кого я, во имя всего святого, видел! — на что Брофловски скептически изгибает бровь. Кого из их бывших одноклассников он мог встретить? Кто-то тоже приехал на каникулы? Ах да... — Жи... Картмана, — Марш резко понизил голос, и от этой таинственности, да и из-за такого объявления в целом сердце Кайлин тревожно екнуло. — Ну и зачем ты мне это говоришь? — довольно равнодушно выдала Кайли, из-за чего парень по другую сторону провода удивленно захлопал глазами. — Ну... я думал, ты... — Забудь, — буркнула она, украдкой глянув на отца, который решил-таки подать голос за столом, увлеченно обсуждая со своей невестой что-то, — Не важно уже. Между друзьями воцарилось молчание. Обычно, после телефонного звонка, они могли целых тридцать-сорок минут занимать телефон, не произнося ни слова и ожидая, пока кто-нибудь первый не повесит трубку. Только вот тишина для обоих тогда была уютной, они понимали друг друга, не видя и не слыша, иногда лишь хихикая из-за упорства оппонента, а в конце концов шутливо перебрасывались различными колкостями и все же сбрасывали звонок, пусть и нехотя. Но столь дружеские отношения давно пропали. Сейчас еврейке безумно хотелось просто выключить телефон и зарыться в одеяло в своей комнате, придаваясь надоедливым воспоминаниям, а, может быть, и утешению самой себя-любимой. — Не хочешь сходить со мной сейчас куда-нибудь? Стэн подал голос настолько резко, что девушка невольно вздрогнула от неожиданности и испуга. — Типа, на свидание? — неуверенно уточнила она, вцепившись в свой бедный гаджет пальцами. — Эй, я твой лучший-друг-навсегда, между прочим! — Брофловски услышала, как парень задорно, но достаточно тихо хихикнул, — Стой, а ты против? Разгуливать по городу одному скучно. — Да ладно, ладно, — скривилась Кайли, вздыхая, — Уже выхожу. Где ты? — Остановка, — приглушенно и таинственно вымолвил Марш, а перед мысленным взором девушки предстало его лицо с глупой улыбкой и чуть прищуренными глазами. Ответ Кайлин совсем не удивил — нетрудно было догадаться, что местом встречи станет то, где каждый деть из детства четверо молодых ребят собирались вместе и дожидались школьного автобуса. Среди них была и она, рыжеволосая зубрилка, которую каким-то чудом в свою компанию приняли трое ребят, ставших впоследствии близкими товарищами на все детство. — Зануда, — протянула девушка, сбрасывая вызов.***
Стэн несколько секунд смотрит на потемневший экран телефона, а затем тяжко вздыхает. Наверное, не стоило сидеть на сугробе, ведь брюки его наверняка промокли прямо на заднице. Но кого волнует его внешний вид, когда сейчас из своего уютного жилища к нему выпорхнет его прекрасная, но, к сожалению, отчасти ночная бабочка? Да и не его она вовсе. И никогда, оказывается, не была. Марш ступил на тротуар, проследив взглядом за проезжающими мимо машинами. Сзади осталась далекая, детская мечта, которая давно перестала носить свои некогда любимые юбки и остригла копну волос, которые когда-то были длинными, гладкими, которые парень порой любил перебирать пальцами, а иногда даже и самостоятельно расчесывать. — Мне нет никакого дело до твоей ориентации, — сказал тогда ей Стэнли и искренне, по-доброму улыбнулся, в последний раз, — И, знаешь, я рад, что ты предложила расстаться. Кхм, спасибо за все, Венди. Бла-бла-бла. И прочая банальная ересь. Но, выходя из парка, их места встречи, парень впервые почувствовал себя свободным. Разумеется, он поспешил устремиться в дом к лучшему другу всего своего детства и нынешней симпатии, чтобы поделиться и, может быть, даже поскорее признаться в своих чувствах. Только вот, когда он достиг места назначения, то почувствовал, как сердце падает в пятки, ведь перед ним, в дверях, стояла зареванная Кайлин, держащая двумя пальцами правой руки что-то плоское и вытянутое. Отчего-то парню и самому стало невыносимо плохо. Все счастливые мысли мигом улетучились куда-то. — Он... Он уезжает, Стэн!.. — голос девчонки дрожал, как и ладонь, в которой та крепко сжимала уже самый ненавистный Маршу тест на беременность, — Картман уезжает н-насовсе-е-ем... Я ведь... А как же... И Стэнли понимает абсолютно все. Понимает, почему жиртрест постоянно стал двигать свою парту ближе к ней без всякого сопротивления, почему он часто украдкой сжимает ее пальцы в своей ладони, почему так ненавистно и бесцеремонно читает валентинки, присланные кем-то ей, почему эти оба вообще так странно ведут себя в последнее время... Две проклятые полоски выжигают на его сердце всепоглощающее слово «ненависть» на всю оставшуюся жизнь. «Ненавижу число два.» Тем же вечером он возвращается домой полностью разбитый чужим горем и, проходя мимо жилища Картманов, не стесняясь, подходит к порогу и прописывает одному поганому ублюдку, стоящему возле входной двери, меж глаз, слыша вскрик своей одноклассницы, Марджорин, которая прибежала провожать своего ненаглядного жирдяя в далекий путь. — А ты весь дрожишь, — знакомый мягкий голос плавно льется над ухом, согревая душу. Стэн поднимает голову и видит протянутую ему руку, видит криво улыбающуюся Кайли, склонившуюся над ним, из-за чего ее рыжие кудри падают прямо на лицо, — Может, пойдем уже, куда ты там хотел? Эти двое, идущие вдоль обочины, прекрасно понимали, то когда-то хотели все исправить. Стэн молча считал, что ему стоит приложить всего лишь немного усилий, и все станет хорошо. А у Брофловски дрожали коленки, когда та понимала, что они с Эриком теперь совсем близко друг к другу. И от этого совсем не становилось легче. Метель ударила друзьям в лица внезапно, заставив их скрыться в ближайшей закусочной. Кажется, раньше, когда они патрулировали Южный Парк во время своих детских игр и когда гуляли тут, будучи подростками, ее здесь не было.
