There is no Paradise on Earth

      Прохлада и полумрак уютного кабинета на две персоны, размещающегося в скрытой от посторонних взглядов дальней части бара со странно-символическим названием "The world's end"*, заставляют всколыхнуться старые воспоминания. Гробовщик приходит сюда один. Ему кажется, что, погрузившись в сумрачную атмосферу подвального помещения, он найдет умиротворение. Нет. Время - не лекарь. Время - хирург со скальпелем, вскрывающим старые, давно зарубцевавшиеся раны, ставшие грубыми шрамами. Эти рубцы покрывают причудливой сетью не только его тело, но и душу... Но не пугайся, если вдруг Ты услышишь ночью странный звук - Все в порядке, просто у меня Открылись старые раны...* ... словно подглядывая в мысли жнеца, похрипывает за деревянной перегородкой старенький музыкальный автомат. Вот только сейчас не ночь, хоть в подвальном помещении бара этого понять невозможно. Автоматический фонограф уже давно стал антиквариатом. За ним ухаживают, его берегут - ведь стоимость аппарата за последние лет пятьдесят резко подскочила в цене. Гробовщик и сам чувствует себя антиквариатом. И даже иногда осознает, что завидует вещам. Неодушевленные предметы ценят значительно больше, чем живых существ. Хоть наличие души у него самого уже вызывает сомнения. Может, он просто кукла, сшитая, вынужденная продолжать двигаться все эти долгие столетия? Странная кукла... которых он создавал когда-то сотнями. Сейчас наскучила даже эта казавшаяся веселой забава. В новом мире Странными куклами никого не удивишь. Живые мертвецы - уже не пугающее явление, а вульгарная страшилка для обывателей. Они сами стали живыми мертвецами, вперив взгляды в мелькающие на экранах картинки. Просидев вот так еще с минуту, подперев стиснутым до боли, до посинения костяшек, кулаком голову, перебирая тонкими пальцами длинные, серебристые пряди волос, вглядываясь расфокусированным взглядом в деревянную перегородку кабинки и размышляя, бывший жнец встряхивает головой. Словно приняв важное, известное лишь ему самому решение, он выскальзывает из обволакивающего мягкостью кресла и направляется к выходу. Полумрак кабинки сменяется яркими вспышками света в кромешной тьме, наполненной звенящими переливами барной посуды и навязчивым ритмом, который и музыкой-то назвать невозможно. Вновь, в который раз вызывает удивление тот факт, как в этом мире соединяется несовместимое: свет и тьма, гнетущая тишина и вызывающий ноющую боль в зубах грохот, неспешная лень и скорость. Посетителей в баре почти нет. Лишь он да молодой мужчина, одетый в когда-то строгий, а теперь неопрятно-помятый дорогой костюм. Незнакомец расположился на высоком стуле у барной стойки, привалившийся грудью к краю столешницы, уронив голову на глянец бизнес-журнала. Он так валяется с раннего утра - напивается, кажется, с ночи. Но платит щедро, и никто не рискует выставить вон директора разорившегося банка. Бросив на антрацитово-черную поверхность барной стойки несколько мятых купюр, жнец, чуть пошатываясь, не от выпитого, а от той удушающей атмосферы, присущей только барам, подымается по извилистым каменным ступеням и, толкнув тяжелую дверь, буквально вываливается на тщательно отмытый тротуар. Вот одно из положительных явлений этого века - чистота и опрятность фешенебельных районов Лондона. На поверхности еще самый разгар дня, примерно середина недели, он точно не помнит. Впрочем, какая разница. Звуки улицы тут же увлекают в водоворот жизни. В них смешиваются в бесконечную какофонию сигналы городского транспорта и шелест шагов прохожих, едва слышный за шумом автомобилей, - остальным не слышный - жнец же различает даже шорох одежды, шарканье заботливо закрытых зонтов, чтобы их не сломали порывы внезапно поднявшегося ветра. Это особенность нового века. Люди жалеют вещи, любят вещи, ценят вещи, но не самих себя. Ветер срывает крупные капли, словно диковинные прозрачные ягоды, и швыряет их в лица прохожих. Жнец слышит, как звонко разлетаются водяные брызги, отскакивая от подставленных дождю тел. Все эти звуки оглушают и заставляют хмурить прямые, серебристые брови и щуриться. После подвального полумрака тусклый дневной свет дождливого дня режет чувствительную сетчатку. Длинные, пушистые белесые ресницы смахивают капли дождя, которые так и норовят залить изжелта-зеленые глаза. Скрывать их уже нет смысла. Выбор контактных линз столь разнообразен, что ядовитая зелень, плещущаяся в глазах встречного прохожего, никого не удивит. Гробовщик тихо и внезапно для самого себя весело хихикает, вспоминая, как несколько лет назад чуть не сорвался на какого-то юнца, разглядев у того ярко-малиновые радужки глаз с вертикальными щелями зрачков. То был человек... смешной человечек, решивший поиграть в инфернальное существо. Тихое хихиканье перерастает в отрывистые всхлипывания, перемежающиеся громкими смешками. Спешащие по своим мелким земным делам прохожие испуганно шарахаются в стороны, обминая заходящегося хохотом чудака. Но уже через пару минут они забудут об этом. Эксцентричными выходками теперь никого не удивить.