Hold'em

1999–2000

После драки Росс задумался о том, что если сломает руку в такой вот разборке или, того хуже, повредит необратимо, то не сможет больше рисовать. Поэтому втайне от всех стал учиться обращаться с ножом, подаренным отцом в одной из поездок, а для тренировки постоянно вертел между пальцами карандаши. Это неожиданно возымело побочный эффект – привлекало к нему внимание девочек, считавших, что получается очень круто. И Росса это не то чтобы не радовало. В двенадцать лет он как-то очень быстро вытянулся, и его и без уловок особо не задирали. Но с ножом он чувствовал себя спокойнее. Чаще всего достаточно было просто показать его со зловещим видом, чтобы отпугнуть желающих драки. На втором году обучения в художественной школе им дали задание нарисовать человеческий торс. Росвелл обрадовался – наконец-то серьезная работа! Пришел домой в приподнятом настроении и чуть ли не с порога попросил Джо раздеться и посидеть пару часов топлесс. – Ты что, дебил?! – возмутилась сестра. – А что такого? Мне надо нарисовать торс. Росс недоуменно окинул взглядом сестру – та была плоская как доска. Нашла, чего стесняться, а главное – с кем. – Пошел ты к черту! – со слезами на глазах крикнула Джоан и кинулась вверх по лестнице. – Что за шум, а драки нет? – высунулся из библиотеки отец. Обалдевший Росс перевел взгляд на него и показал карандашом на альбом. – Нам задали нарисовать торс… Я ничего такого не имел в виду. Лави усмехнулся. – Росвелл, она же девочка. – Да у нее нет там ничего! – возмутился Росс. – Кретин! – в Росса с верхней площадки лестницы влетела подушка и чуть не сбила с ног. Джоан нырнула к себе в комнату. – Иди сюда, – поманил Лави. Росс шагнул в библиотеку, и отец закрыл дверь. – С девушками нельзя так обращаться. Они чувствительные, ранимые и хрупкие, не такие, как мы, – Лави указал ему на кресло и Росс уселся. – Ты ее сейчас очень обидел. Росвелл мгновенно насупился. Отец смотрел внимательно и строго, и он почувствовал себя жутко виноватым, хотя так и не понял, в чем именно. – Джо очень хочет вырасти и чтобы у нее поскорее появилась грудь, – пояснил наконец-то Лави. – Она переживает. Извинись потом, – отец начал расстегивать жилет. – Как думаешь, я сойду за модель? Росвелл перестал дуться и кивнул. Движения гибких пальцев, небрежно расстегивавших одну пуговицу за другой, его гипнотизировали, и он не сразу сообразил, что жилет и рубашка уже лежат на спинке стула. Отец слегка развел в стороны руками. – Командуйте, сэр художник, – негромко сказал он, еле заметно улыбаясь. На мгновение Россу показалось, что у Лави глаза сделались похожими на глаза земляной гадюки, которую они поймали недавно у самого дома. Бездонные, черные и очень внимательные. Улыбнувшись мысленно бредовости этой идеи, он важно, как взрослый, указал карандашом на кресло. – Сядь, пожалуйста. Лави послушно выполнил просьбу. Росс очень ценил моменты, когда можно было вот так запросто провести кучу времени с отцом или матерью. Он уже достаточно подрос, чтобы замечать все отлучки матери и что с ними в основном возится отец, но и Лави, случалось, надолго уезжал, а периодически ссорился с Вивиан, чья очередь оставаться и чья работа важнее. Он замечал и то, что мать выпивает, когда возвращается. Эккер-старший, конечно, тоже пил, но по сравнению с женой меньше. Все тот же пронырливый Миллиган сказал, что родители так себя ведут перед разводом. Но Росвелл уже знал, что родители давно не занимались друг с другом сексом, потому что уже не нравились друг другу так, как до свадьбы. И что они были настоящими друзьями, он тоже знал, а друзья иногда ссорятся, а потом мирятся. А значит, они не собирались расходиться. Еще ему казалось очень странным и даже подозрительным, что бабушка и дедушка, мамины родители, приезжали к ним очень редко, а папины не приезжали вообще никогда, и даже фотографий их не было в доме. У других ребят все было совершенно иначе – куча родственников на Рождество, камины и полки в фотографиях, ну или по крайней мере полные альбомы. И у каждого второго доставучие двоюродные и троюродные братья и сестры. Росвелл как-то раз попытался расспросить об этом отца. Реакция его потрясла. Эккер-старший совершенно закаменел (было жутко смотреть именно на эту неправильную полную неподвижность статуи) и чужим, ломким и сухим, как зимняя трава, голосом сказал, что бабушке Эккер они все не нужны. Через пару секунд он длинно выдохнул и добавил уже почти с обычной своей улыбкой, что она сейчас уже такая старая, что аллигаторы, пожалуй, унесли ее на болото и сделали своей королевой. Но Росвеллу почему-то не хотелось улыбаться. Он уже отлично умел чувствовать боль и страх. И отцу было очень больно и страшно. Росс довольно рано стал забирать сестру из школы, кормить обедом, стирать, прибираться, готовить вечерами ужин и ложиться спать, не дожидаясь родителей. Иногда бывало так, что и утром их не оказывалось дома, хотя оба не по одному разу звонили и проверяли, все ли в порядке. И учили его обязательно ставить дом на сигнализацию. К тринадцати годам Росс уже знал все нужные телефоны – спасателей, пожарных, окружных больниц, полицейского отделения, коммуникационных служб, а также десятка соседей и бабушки с дедушкой. – Когда тебе исполнится четырнадцать, оформлю на тебя карту, – улыбаясь, сообщила ему как-то вечером мать. – Будешь учиться сдавать первичку. Она сбросила туфли, болезненно поморщилась и пошла в комнату. Их с Лави рабочие кабинеты были оборудованы прямо в спальнях – за ширмами. Росс проводил ее внимательным взглядом, а через пять минут зашел к ней и молча поставил на стол пузатый бокал и бутылку "Hennessy V.S.O.P.". Потом вернулся на кухню, собрал поднос и его тоже принес. – Ох, моя радость, – Вивиан отчаянно растирала занемевшие пальцы ног. – Спасибо, но я не могу есть. Очень устала. – Ты должна поесть, – с нажимом возразил Росс. – Надо. Вив воззрилась на сына в немом удивлении. – Дорогая, тебе лучше это съесть, – сунулся в дверь Лави. – Он не отстанет. Я уже вот съел первое, второе и даже десерт. – Десерт ты скормил Фенриру, – парировал Росс. – Я все видел. – В самом деле? – Лави это явно не обескуражило. – Но первое и второе были отличные. – И кстати, – Росс не спускал с отца пристального взгляда. – Почему ты еще не спишь? Лави шутливо прикрылся домиком из ладоней в знак того, что спрятался, и торопливо скрылся в своей спальне. Вивиан взяла ложку. – Знаешь, мне кажется, надо нанять для вас няню. – Чтобы я еще и за ней присматривал? – нахмурился Росвелл. – Я тогда вообще учиться перестану. Мать сначала устало рассмеялась, но потом посмотрела в серьезные глаза сына и молча продолжила есть. С того дня родители стали уезжать чаще и иногда вдвоем, оставляя хозяйство на сына. Было непросто. Но зато они стали меньше ссориться и пить. У них появилось время на общение с детьми. Росс считал, что так намного лучше. И результат в его глазах вполне стоил затраченных сил. Вскоре Россу начали нравиться девочки. Он предпочитал более сформировавшихся старшеклассниц. Особенно его привлекала Одри, учившаяся уже в старшей школе. Небольшого роста, гибкая как хлыст, Одри занималась балетом и всегда закручивала густые черные волосы в узел на затылке, открывая лебединую шею. У Росса бежали мурашки по хребту, когда он случайно встречался с ней взглядом в школьных коридорах, ноги делались ватными, а руки такими горячими, что он вынимал их из карманов, боясь прожечь джинсы. Дома ночами он иногда вспоминал бархатистые темно-карие глаза – внимательные, с насмешливым прищуром, находящиеся в постоянном поиске. Наутро приходилось относить простыни в стирку. Он понятия не имел, как к ней подступиться. Девчонки из старшей школы младших мальчиков не замечали, почти всегда ходили стайками и могли крайне обидно высмеять даже по самому пустячному поводу. Хотя Одри была не такая. Она все больше молчала, только улыбалась загадочно и порой ехидно, а болтовне с подругами предпочитала какую-нибудь книгу. Часто Росс видел, как она пишет что-то быстрым летящим почерком в небольшом коричневом ежедневнике, украшенном крошечным ловцом с совиными перьями и коралловыми бусинами. Всегда в такие моменты она уходила под длинные пряди испанского мха, свисавшие с ветвей дубов за зданием школы. В конце концов он набрался смелости, подошел к ней после уроков и молча протянул руку, требуя рюкзак. Если Одри и удивилась, она не подала ни малейшего виду. Правда, рюкзак не дала, но сунула в руки тяжелую сумку с ноутбуком. И позволила проводить до дома, а это было пешком три квартала. Целых пятнадцать минут наедине с ней! Правда, в первый день Росс никак этим не воспользовался, потому что проглотил язык от волнения. С возрастом он становился все более неуклюжим в выражении чувств и эмоций с теми, кто ему нравился и кого он любил по-настоящему. Зато на следующий день вовсю обсуждал балет и театр, мысленно благодаря отца, давшего ему богатое культурное образование. А еще через день она позволила себя рисовать. Он видел, что нравится ей, несмотря на возраст. К тому же он был больше своих сверстников, сильнее и однозначно умнее. И вполне мог при желании сойти за выпускника средней школы. Поэтому когда Лави, увидев их вместе, попытался поговорить с ним и предупредить, что для Одри он просто забавная игрушка, Росвелл по-настоящему разозлился, нагрубил ему и без разрешения смылся ночевать к Палмерсам. На душе у него было гадко: до этого он никогда не ссорился с отцом, доверял его мнению о людях. Но от слов про Одри его прямо-таки подбросило. Злость была резкой, острой и пряной. И Росс знал, что, если бы отец не замолчал, ударил бы его. Ночью мысль об этом ужаснула. Лави в жизни не поднял на него руки, хотя неизменно был справедлив и порой даже строг. Но никто не имел права говорить гадости про Одри. Даже папа. Переживая первую серьезную ссору, он поделился своими мыслями с Одри. Та промолчала, а вот Ингрид, стоявшая слишком близко и все слышавшая, вдруг подошла и сказала, как-то ехидно косясь на подругу: "Тебя что-то слишком уж заботит твой папочка. Есть в этом что-то противоестественное, да, Одри?". И тут же убежала. Росс растерянно посмотрел на свою музу. – Отец тебе явно дорог, – пожала та плечами. – Ты говоришь о нем постоянно. Озадаченный, Росвелл честно стал припоминать, что и кому говорил. И про кого. И сколько раз. Даже в свой дневник залез. Через день он объявил матери, что ему нужно к психологу. Вивиан порадовалась сознательности сына и немедленно записала его на прием. Миссис Рокуэлл ему нравилась. Она была спокойной и рассудительной. И никогда не отделывалась общими фразами. И никогда не смотрела свысока – после общения с отцом на равных эта странная привычка прочих взрослых Росса всегда злила. Поняв, что Россу важно до всего докопаться самому, она объясняла, рассказывала, чертила диаграммы и схемы, советовала литературу и статьи. Она внимательно выслушала Росвелла, а в конце, после требовательного "что она имела в виду?", некоторое время молчала, разглядывая мальчика. Непонятно, зачем, ведь они уже не раз встречались. – Скажи мне, отец когда-нибудь трогал тебя... – Ну конечно, – Росс так удивился, что перебил ее. – Вы же сами рекомендовали нам почаще обниматься, брать друг друга за руки, класть руки на плечи... – Нет, – она невольно улыбнулась, но тут же вновь стала серьезной. – Я имею в виду... как-то необычно. Гладил тебя по животу или коленке, касался гениталий... – Нет! – он вдруг начал догадываться, что имела в виду Ингрид, и ему стало противно. Отец бы никогда... – Может быть, настаивал на том, чтобы купать тебя? Заходил в душ, когда ты моешься? – Нет. Никогда. Последний раз он мыл меня, когда мне было пять. Росвелл очень ценил свою самостоятельность и начал мыться без взрослых как только те убедились, что он точно не утонет в процессе. А зачем Лави могло понадобиться заходить в его душ, он и вовсе не представлял: у них было четыре санузла и один гостевой на первом этаже. Вивиан любила комфорт и ненавидела ждать очереди в туалет или ванную. – Быть может, говорил про однополую любовь помимо того, что мы обсуждали все вместе? – Нет. На все вопросы, которые пришли в голову Энн, он ответил отрицательно. Но они разворошили у него в голове змеиное гнездо его собственных почему и зачем. Он рассказал и о том, что больше всего ему нравится рисовать отца. Уникальная внешность того порождала в голове Росса самые разные истории, удивительных персонажей, он даже решил показать ей рисунки. Энн внимательно все рассмотрела, вернула ему папку и сказала, что, скорее всего, все объясняется совершенно естественной влюбленностью художника в модель, которую он считает идеальной. – К тому же, – добавила она, – вы с отцом в самом деле близки. Это не так часто встречается, особенно в период полового созревания, но очень хорошо, что между вами сохраняются доверие и душевная близость. В твоем возрасте важна уверенность в безусловной поддержке. Даже если ты ею не воспользуешься никогда, в глубине души ты знаешь, что она у тебя есть. И это придает твоему миру стабильность. Росс не стал говорить, что они как раз поссорились. Но затребовал себе литературу про чувства художника к модели. Проглотив все тем же вечером, он успокоился и повеселел. Ему даже лестно было осознавать, что многие великие художники пронесли в своем сердце привязанность к одной или нескольким своим музам через весь творческий путь. Это делало его в какой-то степени причастным к ним. Заодно порадовался, что не пошел с этими вопросами к Лави. Тот точно не заслуживал подобных подозрений от какой-то соплячки. А на следующий день весь его мир рухнул. На перемене он хотел поделиться с Одри, объяснить, что все абсолютно нормально, обыскал всю школу и наконец увидел ее в пустующем спортзале с каким-то старшеклассником. Хватило беглого взгляда, чтобы оценить и на редкость мерзкую харю, и то, как самозванец бесцеремонно хватает ее то за локоть, то за талию, иногда даже – у Росса потемнело в глазах от ярости – касаясь груди, явно нарочно. Одри краснела, опускала взгляд, и длинные ресницы бросали густую тень в неестественном освещении зала. Она отворачивалась и называла парня гнусным маньяком, но даже не думала уходить. И в итоге подставила ему губы, когда тот притиснул девушку к себе. Росвелл рванулся было вперед – оторвать от нее этого ублюдка и немедленно набить ему морду. Но внезапно остановился, так и не оторвав вторую ногу от пола. Одри смотрела ему прямо в глаза и в ее взгляде читался явственный приказ свалить в туман. Никакого смущения на красивом лице не было и в помине – оно было адресовано другому и для другого. “Она просто решила поиграть с тобой. И посамоутверждаться заодно...” Росвелл мотнул головой, словно хотел вытрясти оттуда отцовские слова, медленно развернулся и ушел. На уроки идти не было сил, поэтому он забил, забрал из шкафчика рюкзак и отправился домой на городском автобусе, а дома сразу ушел к себе в комнату. Яростно зашвырнул подушкой в стену. Этого было мало, чтобы снять агрессию, но боксерскую грушу он себе так и не завел – берег руки. Психолог говорила, что еще можно поорать в подушку, но Росс находил это ужасно тупым. Поэтому схватил папку с набросками и рисунками Одри и с ногами забрался на постель. Разглядывая один лист за другим, он жутко злился – на Одри, оказавшуюся такой же, как остальные, на отца, который был прав с самого начала, на соперника, которому так и не врезал, потому что по неизвестной причине какая-то глупая девчонка умудрилась остановить его одним только взглядом. Он вдруг смял один лист, скатал из него шарик и запульнул в корзину для бумаг. Больше никто так не сделает. Никогда. Внизу хлопнула дверь. Зазвучал голос Джоан, ей ответил Лави, который, видимо, забрал ее из школы, потому что Росс про нее просто забыл. Скорее бы уже она выросла и сама стала ходить в школу и домой, они уже и количеством уроков-то не совпадали… – Привет, ковбой. Можно? Отец всегда ходил тихо, как кошка, – неважно, в обуви или без. Росс совершенно не слышал, как он поднялся по лестнице. Наверняка заметил валяющийся в холле рюкзак и брошенные как попало кеды. Можно было не поворачиваться к двери. Тогда отец уйдет – он уважал личное пространство детей и не входил без разрешения. Но потом все равно придется говорить. Лучше уж сразу. – Можно, – неохотно буркнул Росс. Кровать дрогнула под весом Лави, и Росс почувствовал, как его обволакивает с детства знакомый запах, успокаивая и утешая. Волосы отца долго хранили аромат его сигарет – необычный, пряный, похожий на смесь леденцов с шалфеем, фруктов, какао и табака. Он легко коснулся уголка папки. – Что-то случилось? – Угу. – Поделишься? – в голосе не было ни капли иронии или насмешки. Росвелл вздохнул и начал рассказывать. Отец зачем-то всегда заставлял его проговаривать все вслух, даже если прекрасно понимал, что произошло. Лави не стал говорить "я же говорил", как любили почти все взрослые. И не съязвил, хотя мог бы и, по мнению Росса, даже право имел. Он лишь положил ему руку на плечо и легко сжал. – Мне кажется, пока ты учишься в школе, лучше поухаживать за сверстницами. Для них ты настоящий герой и звезда, приятель. – Ага, – равнодушно согласился Росвелл. Он вообще больше не собирался ни за кем ухаживать. Никогда. Но отцу решил этого не говорить. Удивительно, но после того, как Росс все рассказал, стало немного легче. Он вздохнул, наконец-то повернулся к Лави и обнял его. А потом неожиданно для себя самого уснул.

декабрь, 2004

Эта особенность так с ним и осталась. От нервного перенапряжения Росса вырубало сразу, стоило ему почувствовать себя в безопасности. Родителей это поначалу пугало, но психолог, а затем и семейный доктор объяснили, что подобная реакция – всего лишь один из многих способов организма справляться со стрессом. И далеко не самый худший. – Вы только понаблюдайте, – подытожил сухопарый доктор Моррис. – Если периоды подобного сна начнут сопровождаться провалами в памяти или приступами эпилепсии, необходимо как можно раньше начать лечение. Ничего подобного у Росвелла не наблюдалось, и постепенно все успокоились. Сейчас, например, после четырех месяцев ударной учебы, он отключился, стоило пристегнуть ремень безопасности в самолете. И когда приземлились, оставалось только посетовать про себя, что пропустил шикарное зрелище – в честь сочельника стюардессы были одеты как эльфы Санты. Пока ждал попавшую в пробку мать, пока ехали от аэропорта, Росс был как на иголках. Он дико соскучился по Лави. По Джо, маме и псу, конечно, тоже, но именно мысль о том, что скоро увидит Лави, заставляла материться про себя на бестолковую сутолоку на улицах и камикадзе-прохожих, мечущихся от витрины к витрине прямо через дорогу. Поэтому когда он наконец-то оказался дома, то стиснул отца в объятиях так, что у того захрустели кости. – Полегче, гризли, – Лави похлопал его по спине. – Ты стал больше, или мне кажется? Вив, он стал больше? Росс не слышал, что ответила мать. Его словно оглушило присутствием Лави – запахом одеколона, сигарилл, дорогого сукна, ощущением гибкого тела в руках, тяжелой прохладой волос, звуком голоса – насмешливого, вкрадчивого, глубокого и этим родным семейным “гризли”. Разом напомнив, почему он сбежал в колледж. Он аккуратно отстранился, свято надеясь, что никто ничего не заметил, особенно прижатый к нему Лави. Не стоило все-таки трахаться с Эриком. Арсенал его воображения сильно обогатился, и картинка, которая моментально возникла перед мысленным взором, спокойствию никак не способствовала. Праздник Росс как-то вытерпел, но потом его стали одолевать мысли о позорном бегстве. Слишком соскучился Лави, общавшийся с ним по-прежнему – много, доверительно и тепло. Слишком соскучился сам Росс. Слишком невыносимым, тягучим и темным было постоянное желание коснуться, схватить, стиснуть так, чтобы сбилось дыхание, а потом... Многочисленные и самые разнообразные вариации, что “потом”. Но стоило остаться одному, воображение рисовало перед ним картину куда более справедливую и безжалостную: застывшие на лице Лави гнев и отвращение. Лави никогда, ни единым словом или жестом не выказывал нездорового интереса в его адрес. И не должен был. С младшей школы одноклассники и просто знакомые чуть ли не хором твердили, что Эккеры какие-то странные. Забавно, что больным на всю голову выродком в их нетипичной семье оказался правильный до мозга костей Росвелл. Он не хотел думать, что случится с его родными, какими глазами будут смотреть на него Джоан и мать, если он сорвется. Придется уехать. Спас его, как ни странно, сам Лави, утром 26-го объявивший о том, что через день уезжает на турнир. Через день – это было хорошо. Так можно и потерпеть и больше времени провести с мамой и Джо. Тем более, что Россу было, о чем рассказать. Правда, мать столь своевременного отъезда мужа не оценила. Они сцепились еще с утра за завтраком, вяло ворчали почти весь день, причем, начинала Вив. В конце концов Лави не выдержал, позвонил кому-то и смылся, заговорщически подмигнув сыну. Росс с удивлением окинул взглядом его одежду (Лави крайне редко носил обтягивающие футболки, тяжелые армейские ботинки и прочую военно-рокерскую атрибутику, хотя выглядел в этом превосходно) и явно тяжелый рюкзак и попытался успокоить мать. В результате еще часа два слушал рассказ про то, насколько Лави самовлюбленное чудовище и всё же всем хорош, кроме одного – рано женился и не успел перебеситься. – Поэтому мы и друзья, – с коротким вздохом подытожила она. – Ладно. Как придет, пошли его ко мне. Росс кивнул с умным видом (для него конструкция выглядела слишком сложной) и пожалел, что, кажется, вышел из возраста, когда родители скрывали от него свои проблемы. Лави возвратился в первом часу. Стащил ботинки и крадучись двинулся к лестнице, держа рюкзак перед собой, чтобы не шуметь. – Я все вижу, – вполголоса заметил Росс, читавший в холле книгу. Лави вздрогнул и виновато оглянулся на него. – Ясно. Она у себя? Несмотря на нелюбовь к родительским ссорам ситуация была комичной. Росс усмехнулся и кивнул в сторону библиотеки. Лави взглядом показал наверх и незамедлительно двинулся вперед. Росс последовал за ним, сам не зная, зачем, обещал же себе держаться подальше. Лави неизменно сеял противоречия во всех, кто находился рядом, потому что сам был соткан из противоречий. Мягкие манеры и искреннее дружелюбие и в то же время море язвительности. Светлая чистая кожа – и почти черные волосы и глаза. Гибкое, тонкое, даже изящное, но сильное тело. Кажущаяся беззащитность и безобидность – и способность оказать сопротивление противнику, превосходящему силой, пусть и далеко не всегда физически. Даже имя Эккера-старшего было великолепной обманкой. Кому только пришло в голову назвать мальчика совершенно не по-мужски звучащим именем Лави, тем не менее, не имеющим ничего общего с любовью. Лави в переводе с древнееврейского означало “лев”. Но большинство почему-то предпочитало верить в старую добрую “любовь”. Лави даже на свой возраст не выглядел, наводя на мысли о вампирах. Эккер-старший был тем самым человеком, которого казино мира жаждали заполучить к себе на постоянную работу. С профессионалами вроде Лави не нужны были хитрые приспособления и прочие приемы удержания денег в кассе – настоящего игрока даже высококлассный шулер мог обойти с большим трудом. Но Лави было слишком скучно работать в одном и том же казино. Поэтому он предпочитал турниры и мировые чемпионаты по покеру, а также не очень законные игровые заведения средней руки, а в казино заходил погостить. Росвелл никогда не спрашивал, почему он выбрал для себя такую странную профессию. Это и так было понятно. Лави Эккер любил играть и путешествовать. И рисковать. – Можно, я у тебя спрячусь? Росс вздрогнул. Они стояли у двери в его комнату. – Пожалуйста. Я выбрал лимит по ссорам на сегодня. А если я пойду к себе, наша мама меня точно найдет. Логично. Где еще ей искать мужа, как не в его спальне. Лави умоляюще смотрел прямо ему в глаза. И отказать оказалось невозможно, хотя когда минутой позже Лави скользнул в душ, а потом оттуда сообщил, что ему нужны полотенце и халат, Росс готов был дать себе в глаз. Или в челюсть. Он достал свой старый халат, который был безнадежно мал и почему-то все еще висел в шкафу, взял с полки полотенце и зашел в ванную. Его обдало паром и едва ощутимым запахом апельсиновой цедры. Лави любил цитрусовые. Росс быстро повесил халат и полотенце на крючок и, не удержавшись, бросил взгляд в сторону душевой кабины. За запотевшим стеклом был виден только тонкий гибкий силуэт. Росвелл сжал зубы и быстро вышел, едва сдержавшись, чтобы от души не хлопнуть дверью. Это уже было слишком. Стоять в собственной ванной и дрочить на фигуру Лави – сюжет, достойный третьесортной немецкой порнухи. Росс уткнулся лбом в дверной косяк и какое-то время простоял так, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце и привести мысли в порядок. Ни мысли, ни тем более тело успокаиваться не желали. В конце концов он вышел из комнаты, тихо спустился в кухню, склонился над раковиной и плеснул в лицо ледяной водой. Холодный душ был бы сейчас очень кстати, но если он воспользуется гостевой ванной, то неизбежно привлечет внимание матери. Потом он достал из холодильника фрукты и сыр (Лави наверняка так и не поужинал), присовокупил к ним бутылку шампанского и, крадучись, вернулся к себе. Лави все еще плескался: он мог торчать в ванной часами. Сибарит несчастный. Росвелл поставил поднос на тумбочку у кровати и решительно достал альбом с набросками последнего проекта. Рисуя, он обычно забывал обо всем, что происходило вокруг, и очень надеялся, что эта привычка сейчас придет на выручку. Отвлечься действительно получилось: ему давно хотелось создать какую-нибудь маленькую динамичную историю с драками, погонями, красивыми женщинами, шикарными тачками. И чтобы главный герой постоянно попадал в какие-то переделки. Задумавшись над этим, Росс автоматически попытался нарисовать попавшего в плен персонажа и вдруг понял, что плохо понимает, как должны выглядеть мышцы связанного человека. – Что рисуешь? – раздался прямо над плечом голос Лави. Росс чуть не подскочил. Буквально. – Приключенку, – наконец выговорил он, надеясь, что голос все-таки не выдаст совсем уж с головой. Рука Лави на мгновение замерла над рисунками, Росс кивнул и залип, глядя как тонкие пальцы привычно перебирают набросок за наброском. – Знаешь, я скучал, – выдал Лави, не отрываясь от скетчей. – Хорошо, что ты приехал. Я смотрю, у тебя тут материала на новеллу… Сюжет придумал? – Почти. Росс немного расслабился и рассказал про свою, как он ее про себя шутливо называл, бондиану. Лави внимательно слушал, кивал, потом взял чистый листок, набросал там что-то небрежно и сунул ему. – Вот так мышцы и суставы пойдут, если герой связан. Росс посопел над схематичным изображением, больше похожим на детали какого-то механизма или робота – Лави любил рисовать упрощенно. А Росвеллу одних схем и собственного воображения всегда было мало. – Поймать бы кого-нибудь и связать, – пробормотал он себе под нос. – А зачем ловить? – Лави фыркнул. – Модель я тебе или не модель? – И где мы веревку посреди ночи достанем? – голос упал почти до шепота. Росса спасло только то, что, опасаясь гнева Вивиан, они и так разговаривали очень тихо. Лави вдруг встал, отошел, и Росс тихонько выдохнул. – На, – спокойно сказал Лави, бросая на постель веревку и ставя на место рюкзак. Росвелл хотел спросить, за каким чертом отцу понадобилось таскать с собой веревку, но Лави уже небрежным движением скинул халат: – Ты связывать-то умеешь, ковбой? Росс только отрицательно мотнул головой. Голос окончательно пропал. Лави хмыкнул и протянул руки вперед: – Ладно. Чего только не научишься делать, когда рисуешь, правда? – в глазах мелькнула смешинка. – Так, сложи веревку вдвое… Слова пробивались как сквозь вату. Лави, смеясь и шутя, подсказывал, что делать. Когда Росс со злости на собственные трясущиеся пальцы затянул узел туже, чем надо, он даже не вздрогнул. Только опустил на мгновение ресницы, видимо, скрывая боль, и мягко попросил ослабить и не торопиться. Потом заставил все распутать, встал на колени и сложил руки за спиной, повторяя нарисованную позу. – Давай, ковбой, теперь уже сам. Он тряхнул головой, перебрасывая волосы на плечо, открывая спину, и Росс с трудом подавил желание провести рукой между сведенных лопаток. Мысленно выругавшись, он быстро связал Лави и едва не отпрыгнул от него, хватаясь за альбом, как утопающий за соломинку. Карандаш в руке, как обычно, успокаивал. Когда Росс начал обдумывать позу, строить ее на бумаге, в голове немного прояснилось, перед глазами, по крайней мере, не плавали красные пятна, по форме подозрительно напоминающие сексуальные позы. Он быстро зарисовывал ракурсы, обходя Лави по кругу. Тот ни разу не шелохнулся, словно врос коленями в пол. – Ты не мог бы встать? – попросил Росс. Лави кивнул. Росс ожидал, что он встанет как все обычные люди – выдвинув вперед одну ногу, но Лави вместо этого как-то быстро, текуче переместился на пятки и встал почти моментально. Росс сглотнул. Затея с веревкой казалась все более неудачной. Но его все же хватило на то, чтобы попросить Лави пройтись по комнате и даже взять со стола один из карандашей. – Кстати, из этого положения есть уникальный выход, – многозначительно сказал вдруг Лави. – С наручниками сработает даже лучше, потому что можно будет вставить ключ и повернуть его зубами, – не успел Росс слово сказать, как он уже опустился на постель, максимально вытянул руки под ягодицами и проделся через них, как через цирковое кольцо. – Пора распаковываться, – пошутил он, – у меня руки затекли. Росс поспешно развязал его и едва не вздохнул с облегчением, когда Лави наконец-то завернулся в халат. – Я тебе ужин принес, – Росвелл решительно сменил тему разговора. Лави фыркнул: – Отказываться, как я понимаю, бесполезно? – Абсолютно. – Тогда бартер. Я ем, а ты наконец-то рассказываешь мне про Питтсбург. Росс сунул ему в руки поднос и кивнул. Ему удалось загнать Лави в постель только часа в четыре утра. Сам Росс устроился на полу под запасным пледом, сверля невидящим взглядом стену и всеми силами стараясь не думать о том, как Лави мог бы бесшумно, как умел двигаться только он, соскользнуть с кровати и прижаться к нему со спины. Получалось так себе. Последней мыслью перед тем, как Росс сдался и обхватил член ладонью, была мысль о том, что пока он не научится себя контролировать, ноги его больше не будет в родительском доме. ____________________ Tilt (Тильт, впасть в тильт) – подсказка или намек, непроизвольное телодвижение, которым игрок бессознательно выдает силу своей руки, свое следующее действие и т.д.