Hold'em

октябрь 2006

Лави колесил по Америке бездумно, не думая о маршруте, слушая голос дорог, отключив телефон и навигатор. Ему сейчас было по-настоящему необходимо быть одному. Ночевать в машине, если шел дождь, или в спальнике под звездами в ясную погоду. Заезжать на подпольные турниры, выигрывать на автопилоте и спускать половину выигрыша в том же доме или подвале. Общаться с людьми и не слышать их. Смотреть на красивые виды, на города, ходить на выставки, в музеи, театры – и не видеть ровным счетом ничего. В конце концов, окончательно запутавшись и перестав отличать черное от белого, он включил навигатор и повернул в сторону Питтсбурга. Пришло время поговорить с Россом. Это касалось их обоих. И Лави не чувствовал себя больше вправе ни молчать, ни принимать какое бы то ни было решение без него. Ехать было далеко, от монотонности дороги и накопленного стресса то и дело вырубало, и он вел на автомате. Завидев на обочине голосующего парня, он обрадовался, что теперь будет на кого отвлечься, притормозил и окинул взглядом. – Куда? Парень мотнул головой: вперед, мол. Такой же, как и Лави, бродяга в душе. – Подброшу до Пенсильвании. – Идет. Я Чарли Дэнс. – Лави Эккер. Поначалу Лави решил, что новый знакомый ему нравится. Но потом осознал, что Дэнс слишком много и складно говорит о своих скитаниях – так, словно рассказывал одну и ту же историю множество раз. Лави, конечно, не вчера родился и понимал, что по дорогам кого только не носит. И рано или поздно можно нарваться на неприятности. Похоже было, что свою порцию он нашел. Дождавшись паузы в виде лирического отступления, когда попутчик начал рассуждать об обнищании духа Америки, Лави улыбнулся и открыл окно. – Ты не против? Нет? Угощайся, – он передал зажигалку. – А куда ты все-таки направляешься? Игрок должен хорошо чувствовать противника, и Лави сразу ощутил не напряжение, но какую-то непонятную суетливость Чарли. – Я еду вперед. Просто вперед. – В своем роде тоже цель, – Лави сделал вид, что ему все равно. Почему-то именно в этом случае люди сами продолжали диалог. Дэнс довольно долго молчал, ногой выстукивая какой-то ритм: Лави периферийным зрением видел, как дергается колено. – Я не могу уехать из США, – наконец сказал Дэнс. – Понимаешь? Я хочу. Но не могу. Понимаешь? – Понимаю… Что тут непонятного, в самом деле. Подписка о невыезде. Дела. Работа или семья. Ностальгия в конце концов. Человека в стране может держать тысяча причин. – Не понимаешь, – Дэнс неприятно улыбнулся и бросил на Лави взгляд из тех, с какими не хочется встречаться, если вы подобрали на дороге попутчика. – Я не могу остановиться. Лави предпочел не уточнять. – Но на одну-то ночь это реально? – Что? О чем ты? – Мне потом в Мексику. Надо поспать. – Ладно, – Чарли медленно, неохотно кивнул. – Давай заедем в мотель. Дальше они ехали молча, и к тому моменту, как начало темнеть, Лави окончательно убедился в том, что новый знакомец совершенно не в себе. И еще ему стало очень интересно, кто такой Джон Райдер, о котором постоянно то говорил, то бормотал в бредовом полузабытьи крайнего истощения от бессонницы Чарли Дэнс. Очень похоже было, что именно от этого самого Джона Райдера он и бежит. И, судя по всему, не первый год. – Браво, – поздравил Лави зеркало в ванной своего номера. – С пятницей 13-го, Эккер. Он включил телефон. Едва поймав сеть, утонул в потоке пропущенных вызовов и смс. Росвелл вероятно пытался отыграть назад и отказаться от поездки в Мексику. Вполне понятное желание. Но поговорить все же придется. "Привет. Собирай вещи. Мотель – ужасная дыра. Завтра увидимся". Если он, конечно, доживет до завтра. Потом в голову закралась черная ироничная мысль, что его смерть, наверное, решит махом все их семейные проблемы. Дав себе метафорического пинка, Лави заставил себя улечься в постель и выключить свет. Самым правильным было дождаться глухой ночи и уехать. Но вышло иначе. Чарли Дэнс, видимо, доверял Лави Эккеру ничуть не больше, чем тот – своему случайному попутчику. За пару секунд до того, как Лави встал с постели, в смежной двери щелкнул замок. Лави молча наблюдал, как Чарли медленно крадется через комнату, подходит к кровати и замирает рядом. По спине рванулись мурашки. От Чарли несло глубоким нездоровьем, он прямо-таки излучал болезненное безумие. По-настоящему страшно еще не стало, он просто ощутил настойчивую потребность быть как можно дальше от этого человека. – Доброй ночи, Чарли, – не нашел ничего лучше сказать Лави. – Играешь в ночных танцоров? Когда Джо была маленькой, они с Россом придумали племя ночных танцоров, которые защищают девочек от бук*. Но этот человек мало походил на доброго духа и шутки не оценил. – Увези меня отсюда, – хрипло сказал он, неестественно наклонив вперед голову, почти вывернув шею. – Послушай, я не могу. Я весь день провел за рулем. Мне нужно выспаться. – Увези. Меня. Отсюда. Или. Отдай. Чертовы. Ключи. Лави вгляделся в Чарли внимательнее. Глаза у парня сверкали безумием. В них было столько страха, что они почернели и казались дырами на бледном лице. Подумать о том, что могло вызвать этот страх, он не успел. Донесшийся со двора грохот (скорее всего, в мусорный ящик попытался влезть енот) подействовал как стартовый выстрел: Чарли попытался ударить ножом, но Лави с быстротой змеи метнулся в сторону, и лезвие только распороло кожу над глазом. Боли он не почувствовал, но кровь частично ослепила его, и от второго удара он едва успел увернуться. Рука наткнулась на что-то холодное и твердое. В висках билась одна-единственная мысль, затмевавшая страх, панику и шок: любой ценой выжить. Ради Росса. Ради Вив и Джо. И потому что ужасно вдруг захотелось жить. От недавнего черного юмора не осталось и следа. Лави ухватил лампу покрепче, размахнулся и со всей силы заехал Чарли по голове. Дэнс сложился пополам, заливая ковер кровью, отхаркивая зубы. Дожидаться, что будет дальше, Лави не стал. Подхватил сумку, выскочил, запер дверь и рванулся к пикапу, но у самой машины поскользнулся на оставленной кем-то обертке и от души приложился скулой о боковое зеркало, практически вывернув его из гнезда. Чертыхнувшись, он запрыгнул в салон и рванул с места. Протестующе взвизгнули протекторы, пикап слегка занесло. Лави кинул взгляд в зеркало. Разумеется, его никто не преследовал. Было бы странно, если бы человек с разбитой головой стремглав бросился в погоню. Мелькнула мысль о том, что делать, если Дэнс выдвинет обвинение, и тут же пропала. Кружилась голова, кровь никак не останавливалась. Он притормозил, на ощупь ухватил из отсека для дисков охапку бумажных салфеток и прижал к ране, кое-как перевязал найденной в бардачке банданой. Потом ввел в навигатор запрос. Лишенный эмоций дружелюбный искусственный голос немного привел его в чувство, и Эккер двинулся к окружному госпиталю. Не хватало еще напугать Росса до чертиков своим видом. После того, как наложили швы, он почувствовал себя лучше, правда теперь вело не только от усталости, но еще и от заморозки. Машину Лави отлично водил даже будучи совсем на бровях и попасть в аварию не боялся, так что с некоторым трудом отбился от расспросов дежурного врача и уехал. Эмоции притупились, только глухо толкались вместе с пульсом куда-то под швы. Несколько раз Лави забывал, куда именно едет и зачем, ведомый только прохладным голосом навигатора и желанием поскорее увидеть Росса, почувствовать его запах, убедиться, что чертов Чарли не вышвырнул его загадочным способом из этой реальности, ведь в мире не было ничего и никого реальнее, чем Росвелл. И когда он наконец добрался, коснулся его, выплеснул пережитый страх и убедился, что мир все еще существует, усталость навалилась как тишина над каким-нибудь озером Атикуа. Последнее, о чем он связно подумал прежде чем его вырубило, – как смешно, что взрослый мужик чувствует себя в полной безопасности, потому что рядом с ним находится девятнадцатилетний парень. Проснувшись, он сначала с недоумением уставился за окно, потом бросил взгляд на мрачного Росса – тот за время пути явно успел нагреться до критической отметки. Встреть они сейчас Чарли Дэнса, Лави бы тому не позавидовал. Кажется, идея остановиться в гостинице и впрямь была своевременной. Росс выспится, отойдет, потом они поговорят и, скорее всего, разъедутся в разные стороны. При мысли об этом сердце пропустило удар. Лави с трудом представлял свою жизнь без Росвелла. Зайдя в номер, так и не сняв рюкзак, он облокотился в санузле на раковину и уставился в зеркало. Хватило минуты, чтобы понять, что уснуть он сейчас не сможет. И почему-то показалось вдруг, что объективных причин откладывать разговор, кроме собственных страхов, нет. – К черту… Он вышел, быстро проскользнул по плохо освещенной галерее к соседнему номеру и стукнулся в дверь. Как только та открылась, Лави шагнул вперед, запер ее, сбросил рюкзак, пересек небольшой холл-гостиную, вышвырнул ключ в окно и обернулся к Росвеллу. Тот выглядел крайне взвинченным, под глазами залегли темные круги. В глубине сознания мелькнула мысль, что стоило бы все-таки перенести разговор на следующий день, но, как это нередко случалось на нервах, Лави понесло. Опомнился он только когда в глазах Росса зажглись злые отчаянные огоньки и Лави обнаружил себя крепко стиснутым в стальном захвате и отвечающим на поцелуй. "Твою мать… Поговорил, называется..." Несколько мгновений в голове еще билось, что надо отстраниться, обсудить происходящее, развернуться и уйти, что так будет правильно, а потом затихло. Осталось только то, что было сейчас по-настоящему важно: Росвелл. Лави прерывисто выдохнул и потянул его на себя, за собой, наткнулся на шкаф и уперся в дверцу лопатками и затылком. Росс стиснул его так крепко, что было трудно дышать, но это было последним, что их обоих сейчас волновало. Лави запрокинул голову и пробовал, узнавал снова и снова – вкус, форму, восхитительную жесткость рта. Вжимался в твердое горячее тело. Щурился, довольный, когда Росс перехватывался, гладил спину, ягодицы, явно не в силах оторвать руки, словно боялся, что Лави может исчезнуть. Вероятно, так оно и было, поскольку стоило попытаться отстраниться немного, как Росс тут же с ворчанием сжал его сильнее. Хмыкнув, Лави легко прикусил его за губу и нетерпеливо дернул из-под ремня рубашку, безуспешно пытаясь расстегнуть. В конце концов плюнул – Росс пошевелиться лишний раз не давал – и запустил под нее руки. С еле слышным треском оторвалась пуговица, потом вторая. Лави наконец-то коснулся обнаженной кожи, и от этого простого незамысловатого действия, которое он совершал черт знает сколько раз с черт знает сколькими людьми, его повело как впервые. Он выгнулся, потираясь животом о член Росса, проклиная три слоя одежды, разделявшей их, и глухо застонал. И тут же Росс, все так же не выпуская из рук, стащил с него сначала рубашку, потом футболку, потом потянул резинку с волос и запустил в них пальцы. По хребту от затылка немедленно побежали послушные искры. Лави воспользовался возможностью и наконец-то расстегнул надоевшую рубашку. Залюбовался на мгновение, тронул игриво губами сосок, хотел скользнуть ниже, но не успел – Росс вновь прижал его к себе, целуя шею, плечи, щадя разбитую губу, щедро делясь жаром, оглаживая спину и пуская по всему телу мурашек. Жесткие волосы на груди покалывали кожу, заводя похлеще любой самой искусной ласки, лишая способности соображать. Лави, подрагивая от желания, зарылся пальцами в волосы, пытаясь заставить нагнуться ниже, и простонал в рот: – Хочу тебя... Возьми... Росс подхватил его под ягодицы, дернул вверх, забрасывая себе на бедро, заставляя обхватить талию ногами, вцепиться в плечи, и так донес до дивана, который немедленно скрипуче возразил против двойного веса. Лави оглянуться не успел, как оказался без штанов и ботинок, а Росс уже вновь навис над ним, прихватил губами ключицу и скользнул рукой по телу. Что делать, ему объяснять явно было не нужно. Мгновенный острый укол ревности тут же растворился в удовольствии. Лави потерся промежностью о мозолистые от бесконечной возни с карандашами, кистями, растворителем и бумагой пальцы. – Только полегче, ковбой, – улыбнулся он, разглаживая упрямую сосредоточенную складку между бровей, – колея давно не езжена. Росс немного отстранился, в глазах мелькнула растерянность, потом он нецензурно коротко выругался, чего обычно не делал, и соскользнул с дивана. Лави наблюдал за ним, уголок рта неуклонно всползал вверх. Росс высыпал на пол содержимое одного рюкзака, потом второго – и некоторое время рылся там, потом, торжествуя, извлек из несессера тюбик с кремом и презерватив. При взгляде на Лави, приглашающе раздвинувшего колени, вновь свел брови, но не успел тот поинтересоваться, что не так, Росс уже рывком перевернул его, ткнул носом в сидение, а потом замешкался. Стоило Лави сделать попытку приподняться, в спину уперлась тяжелая ладонь, возвращая его на место. – Мне кажется, или ты слишком высокий для этой позы? – дразнясь, спросил Лави. Позади шлепнулась на подлокотник подушка. Росс не стал церемониться, подхватил под живот и уложил поверх импровизированной горки. Лави собрался было возмутиться, но вместо этого лишь выгнулся и глухо застонал. Между ягодиц скользнули, размазывая крем, пальцы. Росс принялся растягивать его – осторожничая, не торопясь, вызывая этим бурю протеста. Лави шевельнулся, заерзал, подался назад, пытаясь разом насадиться на пальцы, но Росвелл неумолимо, как-то совершенно по-хозяйски положил ладонь на поясницу, молча приказывая, диктуя свои правила. Вновь непрошеными всколыхнулись воспоминания о рождественской ночи и множество так и не оформившихся вопросов. Лави отмахнулся: Росс решил, что хватит уже разговоров, и стало не до них. Резкий, провокационный, почти болезненный ритм раскачивал мир вокруг, сбивал дыхание, не оставлял ни единой возможности сдержаться, да у Лави и не было желания сдерживаться. Он отдавался – не думая, полуослепший от страсти, почти сразу охрипший от криков. В какой-то момент завел назад руки, и Росс подхватил под сгиб локтя одной рукой, а второй легко сжал шею, продолжая вбиваться в его тело, коротко неразборчиво выдыхая что-то у самого уха. Лави, к собственному удивлению, кончил раньше – до предела взведенный этим гулким невнятным полушепотом. Росс не особо отстал, навалился сверху, еще теснее вжимая в подушку, расставив по обе стороны руки и упираясь лбом между лопаток. Долго они так не простояли – Лави ощутил, как наливается по-новой член внутри и сам отозвался, сжавшись плотнее. Но Росвелл подался назад, выскользнул. Лави съехал с дивана на пол и обхватил Росса за талию. – Резинка... – пробормотал тот. Лави отрицательно мотнул головой, потом сообразил, что этот жест можно истолковать как угодно. – Не надо. Ну ее к черту. Росс, конечно, был способным учеником и презервативы выбирал отличные – тонкие, со смазкой, но Лави терпеть не мог любые, даже самые лучшие, резинки и, если была возможность, предпочитал трахаться без них. В данном случае возможность более чем была. Второй раз длился дольше, и после него Лави только спустя пятнадцать или двадцать минут сполз с Росса, не удержавшись и проведя кончиками пальцев по дорожке волос от пупка к лобку, и неверной походкой направился в душ. В голове царила чудесная звонкая пустота. – Идем, – позвал он через плечо. – Иначе я тебя в постель не пущу. Росс, сонно бурча что-то, последовал за ним, но плескаться не дал: как только ополоснулись, он тут же потянул Лави в сторону кровати, пригрозив, что иначе уснет прямо в кабинке. Усмехнувшись, Лави присоединился к нему и тут же оказался тесно притянутым к россовой груди. Возражать в голову не пришло: тот был теплым как печка. И это было как нельзя кстати: тянуло с непривычки поясницу. Лави, уже сквозь полусон, поделился вслух, что хоть и видел его обнаженным не раз, как-то ему не приходило в голову, насколько Росс здоровенный, в том числе, в одном конкретном месте. Он имел в виду, что это невероятно круто, но, к его удивлению, Росс чуть ли не подскочил. – Больно? – встревоженно спросил он. Лави еле слышно зарычал что-то про параноиков, завернулся в него плотнее и мгновенно уснул. Поутру, стоило открыть глаза, его встретил странно сосредоточенный взгляд. В этом взгляде смешались и явное обожание, и любование, и тревога, и подозрительность, а громче всего со дна зрачков кричало некое безымянное "я сейчас проснусь". За этот взгляд хотелось притянуть Росса к себе, целовать – долго и требовательно, а главное – никуда не отпускать. Никогда. Лави провел кончиками пальцев по небритой щеке, а потом потянулся к телефону. – Доброе утро, – бодро сказал он, игнорируя красноречивые "4 p.m." на часах. – Извините, я вчера случайно выбросил ключ от номера 65... Нет, в окно. Не могли бы вы принести новый? И завтрак, пожалуйста... На двоих, да. Спасибо. Положив трубку, он развернулся и стянул с Росса одеяло. – У нас есть минут двадцать, – усмехнулся он в ответ на невысказанный вопрос и сполз ниже, коленями раздвигая Россу ноги, одной рукой прижимая грудь к подушкам, а второй дразняще проходясь от бока к паху. Глаза Росвелла расширились, но прежде, чем он успел возразить или помешать, Лави уже обхватил головку члена губами и на мгновение прикрыл глаза, приноравливаясь, стараясь прочувствовать и заодно расслабить горло и шею. Найдя нужный ритм, подхватив едва заметные движения навстречу, он вновь посмотрел Россу в глаза и уже не отпускал, держал взглядом, жадно впитывая удивление, робкий росток протеста, а за ним сразу наслаждение, желание, требовательное властное "еще", явно не осознанное. Замечал и нерешительную дрожь в пальцах – юноше наверняка хотелось вцепиться в волосы, прижать затылок, но он давил это желание в корне, крепко стискивая то одеяло, то простыню. А потом Лави уже не смотрел, потому что Росс сделал попытку высвободиться под финал, а ему как раз хотелось довести дело до конца, ощутить терпкий вкус на языке. И поэтому он вновь сосредоточился исключительно на ощущениях. И только крепче зажмурился, когда Росса выгнуло короткой судорогой оргазма. Но даже тогда ладонь лишь мазнула по волосам и тут же соскользнула. Росс всегда был упрямцем. В номер постучали. Лави метнулся в душ, обмотал бедра полотенцем, закрыл дверь в спальню и крикнул, чтобы входили. Завтракали в тишине. Лави то и дело ловил на себе внимательный взгляд, но Росс, которому с самого детства требовалось время, чтобы собраться с мыслями, молчал. Наконец он отодвинул тарелку и сцепил пальцы в замок. – Я знаю, то, что произошло и происходит – неправильно, – с явным трудом выговорил он. – Но я не просто хочу тебя. Я тебя люблю. И мне... нам, – хмуро поправил он сам себя, – нужно решить, что делать дальше. Лави кивнул. Намного лучше было бы, если бы им сначала удалось поговорить, но вчера пережитый стресс, эмоциональное напряжение и отходняк после наркоза сыграли злую шутку с обоими. – Нужно, – с первым же словом внутренности сдавило совершенно мерзким ужасом, а слова словно хватались за язык и не шли. – Я приехал именно поговорить. Просто... Так получилось, – скомкано и неловко выдавил он. – Я не отвечал на твои звонки и сообщения, потому что мне нужно было время – обдумать свои чувства. Он посмотрел на Росса и понял, что нужно договаривать быстрее: у того был такой вид, словно он сейчас или прыгнет в окно, или сбежит вместе с дверью, или выкинет еще какую-нибудь глупость. – То, что случилось ночью... – он опять запнулся. Потом глубоко вдохнул и словно нырнул в ледяную воду. – Это... Это плохо. И я самый хуевый отец на свете. Но... Я тебя люблю. Я хочу тебя. Я не знаю, что с этим делать. И самым правильным мне кажется просто разъехаться в разные стороны. Я... – он наконец посмотрел Россу в глаза. – Я этого не хочу, но сделаю, если ты сейчас скажешь, что попытаешься обо всем забыть со временем, завести жену, детей… или парня... Я поддержу твое решение, уеду и никогда… – Не скажу, – тяжело обрубил Росс. – Я хочу быть с тобой. И буду, если ты хочешь того же. Лави моргнул. Никто не умел сбивать его с намеченного плана диалога так, как Росвелл. Когда только успел научиться. И... "Что?!" Сердце вдруг затрепыхалось как у влюбленного подростка, а до мозга еще несколько секунд доходил смысл. Потом в голове с быстротой молнии пронеслось разом все, что будет, если он сейчас согласится: проблемы с социумом, вечная конспирация, разлад с церковью и самим собой. И в противовес этому – что он потеряет, ответив отрицательно. Взглянув на Росса, он попытался посмотреть на происходящее его глазами и понял вдруг, что тот тоже отлично все понимает, за исключением, пожалуй, религиозных заморочек. Росвелл никогда не верил в Бога и не понимал, что может связывать церковь и Лави. И еще Лави знал, что принятое решение будет окончательным. Росс терпеть не мог неопределенности и беспорядочных эмоциональных метаний. Они мучили его, выводили из себя. Каким бы ни был ответ, Росс в любом случае не позволит отыграть ситуацию назад. И если Лави скажет нет – разрыв будет не на время, не в чем-то конкретном, а тотальным и на всю жизнь. – Я, – он запнулся от волнения, зачем-то встал. – Я не хочу никуда уезжать. Потому что я хочу быть с тобой. Росс резко поднялся, подошел к нему, стиснул в объятиях, и Лави почувствовал, как болезненно и тяжело бьется о ребра сердце. – Все будет хорошо, – Росс замолчал, видимо, сообразив, как нелепо его слова звучат в сложившейся ситуации, и с нервным смешком добавил: – Насколько это вообще возможно в нашем случае. – Ты... – Лави опять споткнулся, но заставил себя спросить. – Уверен? Хорошо подумал? Росвелл отстранился, посмотрел в глаза: – Да. У меня было много времени на размышления, – он криво улыбнулся. – Но ты в любой момент можешь... уйти. "Чертов максималист". Лави сдался, ощущая чудовищное, невероятное облегчение. Ткнулся в сильную грудь лбом, как вчера, после того, как сбежал от Чарли, и закрыл глаза, чувствуя, как Росс сжимает руки крепче и крепче. – Не дождешься, – буркнул он глухо.

1979–1985

Из дома Лави сбегал еще не единожды. Поначалу – просто на болота, не имея желания уйти насовсем, нуждаясь лишь в месте, которое принадлежало бы только ему. Встреченный еще в первый раз крокодил явно тоже считал облюбованный Лави островок своим. Чтобы как-то себя обезопасить, Лави ловил по пути рыбу и скармливал ее своему неожиданному другу. Крокодила он безошибочно узнавал по особенному узору чешуек на носу, назвал Сократом и считал существом крайне деликатным и воспитанным. Впрочем, следил, чтобы ноги и руки оказывались подальше от становящихся все внушительнее зубов. Лавиния злилась, оставляла его без обеда, без сладкого, без карманных денег, без поездок, запирала в комнате, пыталась разговаривать с ним, знакомить с хорошими воспитанными детьми, чтобы через них привить ему желаемое поведение. Без толку. Лави какое-то время вел себя хорошо, а потом вновь сбегал, чтобы побыть недолго самим собой и только для себя. Когда он научился писать, бабушка придумала новое наказание, неизменно вызывавшее его недоумение: под диктовку приходилось строчить бесконечные нудные письма. Он не понимал смысла этого занятия, потому что почерк у Лавинии был куда красивее его детских каракулей, и она потом все сама переписывала. Порой домашний арест растягивался на неделю. Все это время Лави был с бабушкой и занимался под ее присмотром, видя только горничных и садовников (и – изредка – людей, которые приезжали по делам или в гости), стараясь не показывать, что рад отдохнуть от школы и противных соучеников. К тому же, в такие дни бабушка более или менее расслаблялась – видимо, переставала за него переживать – и с ней становилось вполне можно говорить. А собеседником Лавиния Эккер была прекрасным. Под настроение она умела так объяснить многие предметы, как никогда не могли в школе. Лави подозревал, что в школе то, о чем она рассказывала, они проходить не будут вовсе, и с удовольствием слушал. Он был рад нормальному общению, когда не нужно было сражаться, противостоять слишком уж подавляющей его волю любви, когда хотелось просто прогуливаться рядом, слушая богатый голос и родной французский акцент, жадно впитывая все, что она говорит об отце – косвенно ловя и скупые крохи о матери. Естественно, бабушка была не единственным источником информации. Постепенно, где расспрашивая, где слушая, он сумел составить представление о том, что произошло на самом деле. Никакой шлюхой его мать не была и не бросала Лави – просто ей не под силу оказалось тягаться с ненавистью Лавинии, деньгами Эккеров и их положением в обществе. Простить оказалось нелегко. Но Лави все же сумел с помощью Эльзы понять, что у Лавинии Эккер было много выкидышей (что это такое, он понял не очень хорошо) и ей удалось родить только Этьена. И то, что сделала, она сделала из любви и в попытке сохранить память о нем хотела сама вырастить внука. И хотя Лави не понимал, почему они с мамой не могли растить его вместе, быть настоящей семьей, он старался не показывать бабушке свое недоумение и обиду. Он без раздражения сопровождал ее в поездках, поддерживал под руку на крутых ступеньках и открывал перед нею двери. Мальчик прекрасно видел, как Лавиния почти расцветает в такие моменты, как молодеет и становится беззаботнее ее улыбка, и откуда-то знал – это оттого, что он вышагивает рядом и все вокруг видят их вместе. Именно в такие дни Лавиния становилась мягкой и спокойной, могла позволить касаться губами руки и сама частенько перебирала его волосы, легко гладила виски. Почему-то казалось: для нее каждый такой момент имеет огромную ценность. И сам он млел от этого и от редкой ласки и ощущал себя в полной безопасности, любимым и нужным – идеальным. К сожалению, в скором времени Лавиния заметила, что принятые ею воспитательные меры своих целей не достигают, а мальчик не выглядит таким уж расстроенным, оставаясь в доме. Тогда появился Ричард. Был он высоким, веселым, довольно молодым и должен был возить Лави в школу и следить за тем, чтобы мальчик оставался там и возвращался домой, а не на болота. Лави не возражал, ему было любопытно: молодых мужчин в доме почти не было, и он постоянно донимал нового человека вопросами и рассказами. Водитель сначала держался серьезно и отстраненно, но в конце концов не устоял, и они подружились. Это было здорово. Ричард учил его разбираться в устройстве автомобиля, не возражал, когда Лави лез в гараж – помогать, и мог втихомолку отвезти его после школы в кино или на небольшую прогулку в луна-парк. А бабушке потом говорил, что пришлось стоять в пробке или что завозил ребенка в музей, непременно показывая детский билет. Справедливости ради, в музеи они тоже ездили. Лави там нравилось. Как-то утром Лави привычно ворвался в автомобиль, готовясь на ходу выпалить последние новости и поделиться наконец-то самым дорогим – рисунками Сократа и фотографией матери, но тут же настороженно уставился в незнакомый бритый затылок цвета кофе. – А где Рич? Вместо ответа водитель вышел, захлопнул за ним дверь, и через минуту машина тронулась. До самой школы Бритый Затылок не произнес ни слова и ни разу не повернулся к Лави. Весь день мальчик не находил себе места и еле слышал учителя. Он гадал, куда делся Ричард и в конце концов пришел к выводу, что друг просто заболел, а ему не сочли нужным об этом сообщить. Это было очень похоже на бабушку. Удовлетворившись этой теорией, Лави кое-как дотерпел до конца учебного дня и пулей метнулся к лимузину, едва увидев. Ему не терпелось узнать, когда же выйдет Ричард и уберется этот противный Затылок. Однако дома ждало разочарование. Эльза вполголоса рассказала, что мадам больше не захотела держать Ричарда. И теперь Честер (отличное имечко для пса, но никак не для человека, по мнению Лави) будет возить его в школу. Мальчик нахмурился, но промолчал. Честер оказался не четой Ричарду. Лави мог говорить и делать что угодно и как угодно: он не реагировал. Не ответил даже когда мальчик частично со злости, частично из любопытства нахамил ему. Создавалось впечатление, что Честера ничто и никогда не трогало и не могло вывести из себя. Возможно, конечно, из-за темных очков, которые водитель днем не снимал никогда, напоминая вампира. Один раз, правда, Честер не выдержал. Лави подрался с неким Кэлвертом Делакруа за то, что тот посмел обозвать его маму нехорошим словом. После этой драки крайне не хотелось возвращаться домой: он прекрасно представлял, что скажет Лавиния Эккер при виде порванной одежды и синяков. И тогда он сбежал через служебный ход: перескочил на крышу спортзала и слез по водосточной трубе. Но внизу уже ждал Честер. Поэтому домой Лави приехал с красной щекой и связанный буксировочным тросом. Его возмущению не было предела: бабушка ни разу пальцем его не коснулась сама и никому не приказывала его пороть, бить и уж тем более связывать. С затаенным торжеством он слушал через открытые окна, как та в весьма категоричных выражениях приказала водителю впредь воздержаться от подобных методов, если не хочет потерять работу. Честер, конечно, не ответил. (Лави стал подозревать, что тот немой.) Впрочем, обязанности Честера остались прежними, исполнялись добросовестно, и мальчик вскоре затосковал. Через месяц он сдался и пошел к бабушке. – Я хочу ходить в другую школу, – без раздражавших Лавинию предисловий выложил он. – Я не думаю, что в другую школу ты будешь ходить с большей охотой и учиться лучше, – сказала она, разглядывая внука через прищур, защищавший глаза от дыма сигариллы. – Но ты этого не знаешь наверняка, – возразил Лави. – Не знаю. Но зато знаю тебя. Мой ответ: нет. Изволь переодеться – мы едем в гости. Лави упрямо закусил верхнюю губу, не двигаясь с места и глядя на нее. В глубине зрачков Лавинии шевельнулось что-то – не то интерес, не то насмешка, не то раздражение. – Закончишь триместр без С, и мы поговорим еще. Все. Иди вон. Лави выскочил за дверь. Свои вечные С ему удалось исправить только в следующем триместре, но драка с Кэлом аукалась снова и снова. И у бабушки постоянно находились причины откладывать разговор о переводе. Хуже того – по ее инициативе помимо школы он начал занимался верховой ездой, ходил на шахматы и на уроки рисунка и живописи, и теперь приходилось учиться распределять свое время так, чтобы хватало и на учебу тоже. На себя почти не оставалось, чего, вероятно, Лавиния и добивалась. Встали насмерть они только в одном. Лави хотел записаться на борьбу, но бабушка заявила, что не позволит ему развивать в себе дикарские замашки, а если будет упорствовать – отдаст в балетную школу. Проспорив несколько вечеров, они разошлись, оставшись каждый при своем мнении. На балет Лави не пошел, на борьбу, правда, тоже, так что пришлось оттачивать умение регулировать конфликты путем переговоров. Благо подопытных хватало. К окончанию младшей школы Лави удалось вытянуться на А и В и научиться держать себя в руках. Наградой стал долгожданный перевод в более простую школу, который, впрочем, только добавил проблем. В старой школе его считали дикарем и за глаза называли ненормальным, а в новой он, конечно, стал выскочкой и задавакой. Больше всех задирал его жилистый и настырный Роберт Факсон, сын владельца авторемонтной мастерской. Факсон был весь в папашу, считавшего всех богатеньких с придурью. Особенно почему-то выводили из себя Боба волосы Лави. Несмотря на то, что длинноволосых мальчишек и парней в школе хватало – в восьмидесятых каждый третий мнил себя будущей рок-звездой, панковал или уж по крайней мере хипповал, – отчего-то именно Эккер стал мишенью для разного рода шуточек. От безобидных подначек на тему болотной нечисти до очень даже досадных сравнений с девчонками и прочих лестных словечек. – Во-первых, ты сам хотел в эту школу, – бросила Лавиния, когда внук пришел жаловаться. – Во-вторых, ты достаточно взрослый, чтобы решить проблему самостоятельно. А в-третьих, если тебе так не нравится, подстригись и перестань напоминать пугало. Лави обиженно хмыкнул и вышел. Свое право на волосы он отстоял в кровопролитном бою всего несколько месяцев назад в обмен на обещание одеваться как скажет бабушка. Так просто он уступать не собирался. Для начала он научился собирать волосы в хвост. Эльза показала, как закрутить и завязать шнурок так, чтобы тот не соскальзывал к полудню. Потом пришлось научиться избегать попыток дернуть за этот хвост или сунуть в волосы жвачку. Не особо долго думая, он просто спросил об этом одноклассницу. Та сначала посмеялась над ним, но потом не устояла и поделилась разными женскими премудростями. А под конец спросила: – Но почему бы тебе просто не подстричься? Лави пожал плечами. Он сам толком не знал, почему ему так хотелось иметь именно длинные волосы. – Просто нравится, – наконец сказал он и в благодарность предложил после уроков съездить поесть мороженого. Идея пришлась ей по вкусу, да и Честер против обыкновения не стал смотреть букой, а просто отвез их в парк, да еще потом без лишних просьб подбросил Кэти до дома. Девочка пришла в восторг, а Лави почувствовал себя одновременно и польщенным, и как престарелый плейбой из какого-нибудь сентиментального старого фильма. Он часто видел такие в гостях у очередной бабушкиной знакомой, и они всегда казались слишком уж нарочитыми и наивными. И всякий раз заставляли радоваться, что у них дома телевизора нет. Лавиния Эккер считала подобную технику заразой хуже радио, к тому же, опасной для мозгов. – И что это ты расщедрился... – пробормотал он, устраиваясь на сидении поудобнее и надеясь подремать за те полчаса, что уйдут на дорогу до студии рисунка. – В качестве компенсации, – внезапно ответил Честер. Лави чуть не подпрыгнул. Он уже всерьез считал водителя немым. Да тот и нечасто пользовался речью, судя по тому, каким хриплым и непривычным был его голос. Как крик хищного зверя в ночи. – Придется теперь тщательнее хранить свои секреты, раз ты умеешь говорить, – наконец сказал он. Честер с секунду смотрел в зеркало заднего вида (Лави уже научился понимать, когда он просто смотрит назад, а когда – на пассажира), а потом сосредоточился на дороге. Но Лави успел заметить намек на ухмылку, скривившую краешек его рта. Спустя десять или пятнадцать минут мужчина все-таки счел нужным кое-что добавить. И Лави обдумывал это еще пару дней. – Если тебя кто достает, сделай с ним то, чего он больше всего боится. Лави крутил слова в уме так и сяк. А потом они выскочили у него из головы. Каким бы вдумчивым, послушным и покладистым он, в целом, ни был для мальчика, переходный возраст его не миновал. Он то часами предавался меланхолии, глядя в окно вместо того, чтобы делать уроки, то западал на какой-нибудь интересный материал и часами же сидел за ним, игнорируя все окружающее. Приступы совершенно бессмысленной ярости то пугали и отталкивали, то будили первобытную злобную радость, о которой он мог потом пожалеть, но чаще не жалел. Настроение то надолго застывало в формальдегиде повседневной рутины, то рвалось оттуда бешеным ураганом. А временами из головы полностью вылетало все, что попало туда секунду назад, хотя как раз на память он никогда не жаловался. Лави теперь уже сам задирал Факсона и нескольких других парней, чудом избегая драк, более того, начал ссориться с бабушкой, будучи не в силах в своем нынешнем состоянии слушаться, не задавая вопросов, подчиняться, не думая, и быть вежливым, когда хотелось совсем другого. Ему нравилось бесить ее, провоцировать на что-то, имени чему он не знал. Знал только, что хочется вывести ее из себя, выдернуть из того фальшивого (теперь он почему-то чувствовал это безошибочно) вакуумного спокойствия, в котором она всегда с такой гордостью пребывала, чтобы злилась, орала, топала ногами, дала пощечину – сделала хоть что-нибудь. С ним. С его жаждой пламени, с мрачной тягой к разрушению. Нестерпимо хотелось выцарапать ее из скорлупы, добраться до живого мяса и посмотреть, что же там внутри. Но – не получалось, хотя ей очень хотелось ударить, он видел. Лавиния всякий раз сдерживалась и старалась пореже общаться наедине. Была у них и внешняя причина для ссор: большинство ребят вокруг Лави пользовались куда большей свободой. Они могли после школы отправиться гулять или в кино, покидать мяч, искупаться, полазить по трущобам, покадрить девчонок, да даже просто пообщаться, покрасоваться друг перед другом великом или новой доской – в общем, заняться кучей интересных вещей. Лави же сразу после школы увозил роскошный автомобиль – в шахматный клуб, в студию, на конюшни, на прием в честь очередного никому не нужного старого хрыча или хрычихи, в церковь, в магазин... Куда угодно, но не туда, где было интересно ему самому или хотя бы было с кем пообщаться. При всем дружелюбии и эмоциональности Лави тяжело давались отношения со сверстниками и завести знакомство с кем-либо и так-то было непросто, а уж в существующем режиме это представлялось вовсе нереальным. Ему было неприятно просить о том, что у других есть по дефолту, но с Лавинией невозможно было договориться по-другому. Приходилось буквально силой вырывать право на то, что составляло его личность и его личную жизнь. Лави был уверен: бабушка считала, что если он за что-то не сражается и не готов вцепиться в это зубами, значит, ему это не так уж нужно. Сначала условие, которое она поставила, показалось простым – рассказывать, где он бывает и что делает. Ей ведь совершенно необязательно было знать все. Увы, он ошибся. В эту игру (как и во многие другие) Лавиния пока что умела играть намного лучше. Если он рассказывал слишком много и подробно, она могла решить, что он лжет. Если слишком мало – что не договаривает и, следовательно, опять лжет. Наказание было одинаковым – ограничение свободы на несколько дней. А знать она хотела буквально все: где внук бывает, с кем, о чем они говорят, чем занимаются. Ей очень интересно было, какие девушки нравятся Лави и как его успехи на личном фронте. – Я просил немного свободы, – наконец возмутился он, сидя в машине и терзая ни в чем не повинную спаржу. – А в итоге у меня ее еще меньше. Честер тронул сцепление и вырулил на дорогу. – Этот дом хуже клетки... А я – тупой голубь. Все время туда возвращаюсь, – продолжил он ворчать, не ожидая ответа. – Но ведь это ты решаешь, чем с ней делиться. Каждый раз, как Честер открывал рот, Лави вздрагивал. Слишком уж непривычным был его голос. – От нее ничего не скроешь. – Она хочет, чтобы ты так считал. Лави доел обед и сложил ланчбокс. В словах водителя определенно было зерно истины. – Ее бесит, когда я вру. – Ее бесит, когда она не может тебя контролировать. Но ты вполне можешь повернуть этот контроль в обратную сторону. "Знать бы еще как". Лави украдкой посмотрел на Честера. Тот невозмутимо вел машину. Удавалось же ему как-то противостоять Лавинии. – А у тебя есть семья? – вдруг спросил он. Честер криво улыбнулся. – Неплохая попытка. После разговора с Честером стало легче. Мальчик пошел на уступки, начал делиться какими-то своими наблюдениями, рассказывать, что чувствует к девушкам, куда хотел бы сводить и кого – не всерьез, а так, как вариант. Ему на самом деле не нужно было даже утруждаться: редко какой девчонке он не нравился. Тем большим было его удивление, когда бабушка предложила в самом деле кого-нибудь пригласить поужинать в ресторан. Он осторожно поблагодарил и сказал, что подумает. Во время подобных разговоров минуты текли так медленно, что казались резиновыми. И Лави то и дело ловил на себе острый взгляд сквозь струи дыма и ощущал пристальное внимание чуть ли не кожей. В конце концов ему даже начало нравиться делиться некоторыми подробностями, и он сам не заметил, что рассказы от раза к разу делались все более чувственными и откровенными. Он не говорил только о двух вещах: что ему нравятся не только девушки и что он ходит в плавучие дома смотреть как играют. Он даже не знал, что хуже, но уверен был – за такое Лавиния Эккер может оторвать голову. По неведомой причине Честер покрывал визиты в игорные заведения, что значительно облегчило жизнь. Он же подарил ему первую колоду карт – тяжелую, красиво нарисованную. Такими играли в самых лучших местах. Ее приятно было даже просто держать в руках. После этого у них установилось некое подобие дружеских отношений, правда, говорить чаще Честер от этого не стал. И все же, как Лави ни прятался и как ни скрывался, однажды к бабушке пришла закадычная подруга. Они долго о чем-то разговаривали в гостиной, а потом Лавиния позвала внука. От тона ее голоса ему на мгновение малодушно захотелось сбежать. Но это было бесполезно. Лавиния никогда ничего не забывала. По возвращении пришлось бы только хуже. – Эмма мне сказала, что вчера вечером ты был в плавучем притоне. Сердце ухнуло вниз. Лави лихорадочно соображал, что ответить. Ему нравилось в казино, нравилось наблюдать за игроками, а дома повторять приемы, учиться обращаться с картами. Лавиния, наверное, и не догадывалась, почему он все чаще обыгрывал ее и ее компанию в бридж. Но ответить так было нельзя. Впрочем, язык уже решил справиться с задачей без него. – Мне очень интересно, как об этом узнала Эмма, – услышал он словно со стороны. Эмму – громкую напористую болтушку – он терпеть не мог и совершенно не понимал, что его строгая элегантная бабушка нашла в этой кичливой и глуповатой женщине. – Ты заговариваешься, – тихо сказала Лавиния и встала. – Это правда или нет? Лави стоял неподвижно и смотрел куда-то ей в подбородок снизу вверх. Ростом он не отличался. Зато знал, что если посмотреть на нее или, хуже, отступить – можно уже одним этим спровоцировать наказание. – Я жду. Совершенно неожиданно в Лави словно вселилась какая-то адская тварь. Тварь уставилась Лавинии прямо в глаза, улыбнулась и отчетливо сказала: – Иди ты к черту. Сколько можно за мной шпионить?! Несколько секунд ничего не происходило, если не считать все сужающихся зрачков. Лави уже видел эту реакцию – вкупе с закаменевшим лицом и сжатыми на трости пальцами это означало сильный гнев. Но Лавиния столько раз злилась без каких-либо последствий, что для него было большим сюрпризом оказаться на полу с головой, звенящей так, словно в нее ударила торпеда. Лави часто-часто заморгал и ошарашенно сглотнул кровь, хлынувшую из носа и разбитой губы. – Встань. Он послушно и торопливо поднялся, не дожидаясь неодобрительного взгляда. Было очень больно, но сюрпризом оказалась не столько боль, сколько то, что бабушка все-таки решилась ударить. Темные глаза сверкнули каким-то непонятным ему торжеством и чем-то еще – безымянным, жарким и почти непристойным. Лави потянулся за платком, боясь испачкать дорогой ковер. Но руку на полпути остановил кончик трости. – Ты не ответил на мой вопрос. Лави с отвращением проглотил еще один соленый сгусток. Быстрее было уже покончить с этим. – Я там был. – Хорошо. Если ты там будешь еще раз, ты уедешь в закрытый пансион для мальчиков и выйдешь оттуда только когда поступишь в Йель. Ты понял? – Да, мэм. – Иди и пусть Эльза даст лед. Она отвернулась недостаточно быстро. Лави успел заметить и тревогу в глазах, и дрожь в кончиках пальцев, и хищно расширенные ноздри. Ему удалось добиться именно того, чего он хотел: ее настоящих эмоций. Теперь он знал, чего она боится на самом деле. В голове зазвучал хриплый, отвыкший от слов голос. Честер был абсолютно прав. Лави покрепче прижал платок к носу и ухмыльнулся. Страх и в самом деле был отличным инструментом контроля. ____________________________ Call (Колл) – действие игрока в покер, которое уравнивает ставку, отвечая тем самым на ставку оппонента. Действие применяется, когда игрок хочет ответить на ставку игроков перед ним, но не повышая при этом ставку.